— Кругосчёты не ошибаются, — солгал он. — На точности счёта стоит мир.
— Почему?
Кругосчёт задумался. Такой же вопрос задавал недавно великан Григорьев. Кругосчёт тогда не сумел ответить. Почему светило восходит на востоке и закатывается на западе? Почему земля плоская и круглая, как тарелка? Почему тучи летом плачут дождём, а зимою рассыпаются снегом? Кругосчёт не знал. Он знал лишь, что так было, есть и будет. И что всему в мире приходят сроки, и мир этот стоит, пока есть видящие, которые знают, на какой день выпадет срок, и кругосчёты, которые знают, когда этот день наступит.
— Мир состоит из случайного и определённого, — попытался объяснить Кругосчёт. — Он тем прочнее, чем случайного меньше, а определённого больше…
— Ты нехорошо выглядишь, друг мой, — озабоченно сказал Григорьев, разглядывая гостя. — Не заболел, часом?
Визитёр и вправду выглядел не так, как обычно.
Кожа обтянула щёки и словно посерела, а спокойные карие глаза глядели устало.
— Нет болеть, — ответил абориген. — Хотеть женщина. Плохо.
— Вот оно в чём дело, — понял Григорьев. — А она не хочет, да? Это не беда, дружище. Женщин много.
— Беда, — возразил гость. — Хотеть одна женщина. Долг другая.
— Тоже мне невидаль, — снисходительно усмехнулся Григорьев. — Я, если хочешь знать, в такой ситуации бывал неоднократно. И ничего, выкрутился. Главное, чтобы жена не узнала. Ну, или муж, по обстоятельствам. Как там у тебя насчёт этого?
Абориген не ответил, и расспрашивать о прочих подробностях Григорьев не стал.
— Мы здесь уже почти два местных года, — говорил он вечером Линаресу, — а знаем об этой расе всего ничего.
Линарес кивнул. Историки уверяли, что здешняя цивилизация чуть ли не абсолютно статична, а уклад за сотню последних веков практически не изменился. Характерная для мыслящих существ тяга к исследованию окружающего мира у аборигенов отсутствовала. Почему — выяснить не удалось.
— Мне сдаётся, есть что-то, коренным образом отличающее их от нас, — задумчиво поведал Линарес. — И это «что-то» мы попросту не видим, оно или слишком необычно, или чересчур эксцентрично для нашего менталитета. А для них — привычная вещь. К примеру, отсталым расам свойственно обожествлять наблюдателей с Земли. Здесь же к нам относятся, видимо, как к явлению природы. Побаиваются, осторожничают, но не более того.
— Насколько я понял нашего местного приятеля, тому причиной Видящие. Они якобы нас здесь чуть ли не ждали. Да и коллеги на других станциях считают, что дело в Видящих. Судя по всему, они поднаторели в манипуляциях с местными мифологическими представлениями и подгоняют их под реальность. Нечто вроде того, что на Земле проделывали астрологи, спекулировавшие на толковании гороскопов.
— Семнадцатый день осьмины палой листвы!
Закончив обход, Кругосчёт устало побрёл к своему жилищу. До равноденствия оставалось два дня. На третий будет праздник невест, и тогда… Холостые охотники и земледельцы ещё с весны зачастили в гости. Всяк спешил отдать положенную Кругосчёту десятину с охоты или с урожая. Прошлыми долями он такого рвения не замечал.
Кругосчёт присматривался. Обещание приглядеть, чтобы Ива досталась хорошему человеку, он дал, теперь предстояло его выполнять. Вопреки тому, что не давало ему покоя. Вопреки всему.
— Копьемёт знатный охотник, — говорил он Иве, выпроводив очередного гостя. — Сильный, ловкий, нетрусливый. Или Гречишник — справный хозяин, рачительный. Молодой Ландыш тоже надёжный и работящий, и нрав у него покладистый.
— Никого не хочу. — Ива отворачивалась к окну, розовела щеками.
— Хорошо. Может быть, один из Лесников, сыновей старого Корня? Нет? Тогда Скорострел, Волкобой, Сеятель…
— Кругосчёт, — Ива отрицательно качала головой и глядела укоризненно, перебирая косу беспокойными пальцами, — не нравятся они мне, никто. Я бы…
Она не договаривала. У Кругосчёта замирало сердце, и от слабости в паху подламывались колени.
В ночь перед равноденствием он не лёг. Сидел на крыльце, механически пересчитывая звёзды. Ива неслышно отворила дверь, присела рядом, затем подалась к нему, прижалась.
— Уйдём, — прошептала на ухо едва слышно.
— Как это «уйдём»? — ахнул Кругосчёт. — Куда?
— Куда хочешь. Пойдём на восток навстречу светилу. Или на запад за ним вслед. Будем идти долго, хоть до края земли.
У Кругосчёта закружилась голова, перехватило дыхание.
— М-мы не м-можем уйти, — запинаясь, пролепетал он. — Б-без Кругосчёта н-нельзя, к-как они б-будут без Кругосчёта?
— Они справятся, — жарко шептала девушка. — Найдут другого.
— Г-где найдут? В каждом селении Кругосчёт т-только один. Так б-было испокон веков, и т-так будет. Мы не м-можем. Мы…
Он не договорил. Ива отшатнулась, вскочила, на мгновение замерла в дверях и метнулась вовнутрь.
— Тогда выбирай, кого хочешь, — донёсся до Кругосчёта сдавленный голос. — Ландыш, Гречишник, Сеятель — мне всё едино.
— Девятнадцатый день осьмины палой листвы! — глухим надтреснутым голосом выкрикивал Крутосчёт. — Равноденствие! Девятнадцатый день осьмины палой листвы! Равноденствие!
К полудню Видящая выбралась из своего, стоящего наособицу, жилища. Подслеповато щурясь на подмигивающее промеж облаков светило, двинулась к сельчанам, толпой окружившим двор. На полдороги остановилась.
Кругосчёт, не отрывая взгляда, смотрел на Видящую в упор. Тонкая в кости, с бледной, едва не прозрачной кожей, длинными до пояса волосами и огромными, в пол-лица, чёрными глазами без зрачков. Его сестра и мать его будущих детей. Некрасивая, нелюбимая, чужая.
Видящая нашла его глазами в толпе, и взгляды их встретились. Кругосчёт едва не взвыл от горя. Он опустил голову, стиснул кулаки и заставил себя выкрикнуть:
— Ландыш, сын Огородника и Травницы!
Ландыш протиснулся через толпу и на нетвёрдых ногах двинулся к Видящей. Настал самый важный день его жизни — день срока.
Видящая шагнула навстречу. Тощие костлявые руки опустились Ландышу на плечи.
— Смотри в глаза, — хриплым надтреснутым голосом велела Видящая. — В глаза!
Толпа замерла. Потянулись, сменяя друг друга, ставшие вдруг долгими мгновения тишины.
— Пять кругов, доля, три осьмины и одиннадцать дней, — каркнула Видящая.
Она отпустила юношу и шагнула назад. Ландыша шатнуло, он едва устоял на ногах, затем обернулся, на бледном лице родилась несмелая улыбка.
— Долгой жизни! — радостно взревела толпа.
Ландыш двинулся от Видящей прочь. С каждым шагом улыбка на его лице становилась всё шире, радостнее и счастливее. Вечером он придёт к Крутосчёту, и тот пересчитает отпущенный срок, сложит круги, доли, осьмины и назовёт день срока. Нескорый — впереди у Ландыша долгая жизнь.
— Лесная Ягода, дочь Кречета и Земляники!
Светловолосая девушка выбралась из толпы и двинулась навстречу своей судьбе.
— Шесть кругов, три доли, пять осьмин и двадцать четыре дня.
— Долгой жизни! — ликовала толпа.
— Ива, дочь Рябинника и Полевой Фиалки!
Кругосчёт, закусив губу, исподлобья смотрел, как Ива приближается к Видящей. Шаг, ещё шаг, ещё. Кругосчёту казалось, что каждый из них вбивает заточенный клин ему под сердце. Вот Видящая уже кладёт руки Иве на плечи. Кругосчёт закрыл глаза.
— Осьмина и двадцать шесть дней, — услышал он.
Толпа ахнула, затем зашлась протяжным стоном.
У Кругосчёта подломились колени, он осел наземь мешковатым ватным кулём.
— Осьмина и двадцать шесть дней, — повторила Видящая и отступила назад.
Ни жив ни мёртв, Кругосчёт оцепенело смотрел, как Ива с залитым слезами лицом бредёт, шатаясь, от Видящей прочь. Толпа расступилась, Ива шагнула в образовавшийся коридор, её подхватили под руки, не дали упасть. Кругосчёт, цепляясь за землю, встал на колени, затем поднялся. Он задыхался, «осьмина и двадцать шесть дней», — билась в нём единственная, сдавившая горло спазмом мысль. На первый день новой доли Ива умрёт.
— На этот раз на тебе лица нет, — забеспокоился, глядя на гостя, Григорьев. — Краше в гроб кладут. Что случилось, дружище?
Следующие четыре часа, проклиная косноязычный транслятор и продираясь через лингвистические дебри, Григорьев выяснял, что случилось. Когда до него, наконец, дошло, он долго в ошеломлении молчал. Благость и гордость смыло у аборигена с лица, он теперь смотрел на Григорьева снизу вверх, умоляюще, по-собачьи.
— Значит, умрёт наверняка, так? — требовательно спросил Григорьев. — Видящие когда-нибудь ошибались?
— Видящие нет ошибаться. Срок есть смерть. Всегда.
— А если пропустить день? Или два? Осьмину? Ты ведь можешь пропустить? Забыть, наконец?
— Мочь пропустить день. Мочь забыть. Ива умирать следующий день, когда я вспомнить.
Григорьев вновь долго молчал, думал. Озарение случилось внезапно, он даже поначалу не поверил, что нашёл выход. Если, конечно, это было выходом.
— Первый день осьмины снега, говоришь? — уточнил Григорьев.
— Снежной крупы, — поправил абориген.
— Я, кажется, знаю, что тебе делать, дружище, — выдохнул Григорьев. — Я только не знаю, сумеешь ли ты это сделать. Да и поможет ли, не знаю тоже.
— Допустим, Видящие умеют заглядывать в будущее, — говорил Григорьев вечером Линаресу. — Да, знаю, что звучит диковато, но допустим. Умеют предсказывать наиважнейшие события в жизни индивида и прогнозировать их для всего социума. Тогда всё встаёт на свои места, вот подумай. Видящая предсказывает наше появление задолго до того, как мы высаживаемся на планету. Аборигены готовы: для них мы — закономерное событие, они, скорее, были бы в ужасе, не появись мы в названный срок.
— Хм-м… — Линарес потёр подбородок. — И что Дальше?
— Позволь, я продолжу. По мере взросления У аборигенов, видимо, образуется нечто вроде ауры, которую Видящие способны сканировать. Каждому они определяют срок, и он непреложно сбывается. Любой знает: он умрёт ровно в срок, что бы он ни делал. Ему не страшны болезни, опасности, ему не нужны новые знания, он и так в курсе, что с ним станет и когда. И что станет с его детьми, если доживёт до их совершеннолетия. А теперь — самое главное. Для того чтобы предсказание сбылось, оно должно быть завязано на местный календарь — летоисчисление, которое поддерживают такие, как наш визитёр — кругосчёты. Вот почему календарь так важен для аборигенов — не будь его, предсказания Видящих не стоили бы ни гроша, они попросту не способны были бы назвать дату.