Я на секунду зажмурился, борясь с головокружением, но тут же открыл полные отчаянной злобы глаза, потому что кто-то за моей спиной осторожно вошел в комнату.
Сквозь неподвластные мне эмоции я вдруг с невероятной ясностью почувствовал, что это Натаниэль.
Но Второй Я не дал мне ощутить ничего, кроме ужаса, отлично дополнившего ненависть, пылающую внутри нас.
Не в силах сопротивляться ни тому, ни другому, я вдруг расхохотался. Этот негромкий смех звучал хуже самых отчаянных рыданий.
Натаниэль не вздрогнул и не отшатнулся, спокойно выдержав мой прожигающий взгляд, полный злости и ненависти, а потом настолько по-детски бесстрашно посмотрел на меня в ответ, что я в отчаянье прошептал:
– Уходи, уходи сейчас же, – понимая, что еще секунда, и Натаниэль станет сломанной игрушкой в моих руках, не ведающих сострадания.
На его сосредоточенном лице я прочитал категорическое «нет», вызвавшее во мне противоречивые чувства.
Я вдруг с каким-то невероятным облегчением вдруг осознал, что на этот раз мне совершенно точно не придется рыдать в одиночестве, проигрывая сражение за сражением внутри собственной головы.
Это было настолько удивительно, что я, наверно, расплакался бы от счастья, если бы мог.
Но вместо этого я проговорил, сжав непослушные губы:
– Я ненавижу тебя!
Это прозвучало одновременно как обвинение и приговор нам обоим.
Если бы словами можно было дать пощечину, то я произнес их с подходящей для этого интонацией.
– Я ненавижу весь мир. И ненавижу себя. Я. Ненавижу. Себя, – делая акцент на каждом звуке, повторил я, с удовольствием наблюдая за реакцией побледневшего Натаниэля. – Я больше не имею значения. Я не хочу быть собой. Не. Хочу!
Во внимательном взгляде, направленном на меня, не было растерянности или удивления – Натаниэль как будто ожидал однажды увидеть меня именно таким.
Он мог бы протянуть руку и дотронуться до Настоящего Меня или произнести мое имя, так, чтобы оно прозвучало так же, как в далеком детстве из уст мамы.
Это непременно выглядело бы замечательно, если бы мы были всего лишь героями Натаниэлевской книги.
Но в реальности я рассерженно крикнул:
– Не смей думать об этом! Исчезни и не прикасайся ко мне даже мыслями. Все равно тебе не спасти меня. – Сквозь пелену ненависти, не дающей мне вздохнуть полной грудью, я почувствовал, что Натаниэль хочет что-то ответить.
Это было настолько мучительно, что я с отчаянием прошептал, в ответ на еще не сказанные слова:
– Нет, не говори со мной! Не надо. Прошу, молчи. Сейчас уже ничего не имеет значения.
Вздрагивая, словно от холода или беззвучных рыданий, я снова прикусил губу, резкими движениями вытирая случайные слезы, которые я хотел бы спрятать от него.
– Ударь меня, – совершенно внезапно произнес Натаниэль. – Ты слышишь, ударь меня сейчас же.
Он замер на месте, спокойно наблюдая за тем, как я сжимаю кулаки. До конца не осознавая, с какой злостью я был готов исполнить его просьбу, он даже не пытался защититься от удара.
Мне вдруг отчаянно захотелось сломать Натаниэля, чтобы он перестал быть настолько хорошим.
Я был готов сделать все, чтобы погасить его завораживающее сияние, – причинить ему такую боль, после которой он больше никогда не смог бы восторженно смотреть на меня.
– Чего ты ждешь? – Натаниэль сделал шаг вперед, пронзая меня насквозь уверенным взглядом, от которого снова захотелось смеяться.
Я отлично осознавал, что именно сделаю через несколько секунд, но мне было не страшно, а безумно весело. Улыбаясь, я поднял дрожащую руку, вкладывая всю злость и ярость в удар – холодный, расчетливый и предназначенный удивительно хрупкому Натаниэлю.
Во рту появился знакомый солоноватый привкус крови, а правая щека вдруг вспыхнула, словно от резкой боли.
Я удивленно посмотрел на Натаниэля, прошептавшего откуда-то издалека:
– Это… это не я, – а потом опустил взгляд на собственные руки, почему-то не причинившие ему никакого вреда.
Натаниэль тоже удивленно и растерянно рассматривал свои ладони.
Голова резко закружилась, снова превращая мир вокруг в расплывчатое пятно.
Я сделал неуверенный шаг назад, уже не ощущая, где верх, а где низ, и окончательно теряя равновесие.
Перед глазами мелькнул острый угол стола, не менее острый, чем внезапная боль в виске, пронзившая меня насквозь.
Теплая кровь в одно мгновение залила руки и лицо, пачкая взъерошенные волосы и попадая в глаза.
Я глубоко вздохнул, испуганно наблюдая, как все вокруг становится тусклым и холодным, а потом прошептал короткое «прости», обращаясь куда-то в пустоту.
Боль вдруг исчезла, а перед глазами снова мелькнул острый угол стола.
Я почувствовал, как Натаниэль крепко сжимает мою руку, предотвращая смертельный удар виском, резко изменив траекторию моего падения.
Все-таки не удержавшись на ногах, я резко сел на пол и провел рукой по щеке – на пальцах отпечаталась кровь, появившаяся не то от моего удара, не то соприкосновения с шероховатым краем стола.
– Ты… – Натаниэль тоже посмотрел на мою окровавленную руку. – Надо… надо продезинфицировать.
Еще секунду он критически оценивал мое состояние, а потом бросился на кухню за аптечкой.
Это было совершенно лишним, поэтому я не дал ему сделать и шага:
– Нет! – От моего взгляда дверь за спиной Натаниэля резко захлопнулась, заставив нас обоих вздрогнуть. – Не смей выходить из комнаты.
Я уже не чувствовал той удушающей ярости, а в моих последних словах, хотя и произнесенных грубо и сердито, было скрыто нечто большее, чем просто равнодушный приказ.
– Останься здесь, – еще более мирно сформулировал я свою мысль.
Натаниэль удивленно посмотрел на меня, а потом сел рядом на полу, пытаясь определить, не сильно ли я ударился головой, раз вдруг заговорил со своей обычной интонацией.
Мне было не больно и не страшно.
Я снова становился самим собой.
Да, тем самым мной, о котором говорила Лера, – бесполезным и способным только разочаровывать окружающих.
Я тоже посмотрел на Натаниэля, думая о том, что я хотел бы стать таким, как он: радостным, целеустремленным, уверенным в своем будущем, таким, чтобы никто в глубине души не сожалел о моем появлении на свет и никогда не смотрел так, как смотрела на меня сегодня Лера.
Я схватился за голову, пытаясь избавиться от этих мыслей и воспоминаний, а потом вдруг поднял с пола упавшие по моей вине ножницы и резко протянул их Натаниэлю.
– Отрежь мои волосы! – уверенно проговорил я, вспоминая отвратительный взгляд Леры.
– Что?
– Отрежь мне волосы! – повторил я, чувствуя, как в уголках глаз появляются теперь уже мои собственные теплые слезы. – Я разрешаю тебе. Прошу, сделай меня таким, как все. Я хочу стать обыкновенным. Пожалуйста.
Натаниэль спокойно слушал, забрав ножницы из моих дрожащих рук.
– Прости меня. – Мне захотелось отвернуться. – Прости меня за то, что я такой. Точнее, что не такой, как все.
Наверное, я думал, что он просто кивнет мне в ответ, но Натаниэль вдруг ослепительно вспыхнул и, выбросив ножницы в другой конец комнаты, проговорил крайне серьезным тоном:
– Никогда не проси за это прощения. Ни у меня и ни у кого другого. Никто не имеет права решать за тебя, каким тебе быть. – Он вздохнул и сказал уже своим привычным голосом: – А если хочешь поменять стрижку, то это ты можешь сделать обыкновенным способом. Например, в парикмахерской. Как все нормальные люди.
Я посмотрел на него с удивлением, а потом растерянно сказал:
– Знаешь, в мире столько страшных вещей, с которыми стоило бы бороться, а я все воюю с самим собой.
– А как ты думаешь, почему так? – Он вдруг хитро улыбнулся, сияя звездочками в глазах. – Потому что ты и есть целый мир. А может, даже еще интереснее.
Это была настолько забавная и наивная, но одновременно безумно искренняя мысль, что я вдруг перестал чувствовать себя сколько-нибудь несчастным.
Мне захотелось встать на ноги и пойти умыться, а потом собрать все разбросанные по полу вещи.
Натаниэль поднялся вместе со мной и неловко потоптался на месте, не зная, что ему еще сделать:
– Давай я принесу чай?
– Ненавижу чай.
– Что ж, – Натаниэль сделал обреченное лицо, улыбаясь уголками рта, – тогда посмотришь, как его пью я.
– Конечно, я же еще не видел этого, – скопировав его язвительную интонацию, парировал я.
Мы обменялись саркастическими взглядами, вспоминая наш не совсем удавшийся январский разговор.
Я вышел из комнаты на дрожащих ногах, но тоже улыбаясь и не смея поверить в то, что Натаниэлю удалось снова спасти меня.
Настольная лампа освещала нас с Фалленом своими прямыми электрическими лучами, создавая в комнате иллюзию полного спокойствия. Я спал, опустив голову на учебник по химии, как на подушку. Так обычно делал Натаниэль. Последнее время он часто засыпал на несколько минут прямо за столом, закрыв усталые глаза и уткнувшись носом в тетради.
Меня разбудили громкие и требовательные удары в дверь, разрушившие хрупкую тишину вокруг. Вздрогнув, я поднял мгновенно потяжелевшую голову и прислушался к отцу, который, не заглядывая в комнату, в довольно грубой форме приказал мне немедленно подойти к нему.
Когда я вошел на кухню, он курил, сидя за столом, и тошнотворный едкий дым поднимался к потолку, заполняя все вокруг отравляющим серым туманом.
На секунду я закрыл покрасневшие глаза, как всегда, ослепленный ярким светом, и поэтому не смог ответить пронзительным взглядом на саркастическую улыбку, появившуюся на лице отца при виде меня.
– Ты спал? – спросил он, презрительно разглядывая мою помятую школьную рубашку.
– Спал.
– Не выспался на каникулах?
– Они закончились две недели назад.
– Понятно.
Отец затянулся и выдохнул в мою сторону огромное облако дыма, а потом, не вставая, развернулся и достал с подоконника открытую бутылку вина. Выдернув зубами пробку, он выпил несколько глотков прямо из горлышка.