Похоже, теперь уже на моем лице нарисовалось слишком явное отвращение, потому что отец, поморщившись, объяснил:
– Я праздную. Праздную твое совершеннолетие.
– Мне исполнится восемнадцать только завтра, – недоверчиво произнес я.
– Что, заранее не празднуют? – Он рассмеялся, отпивая еще вина.
Почему-то я не поверил в его сказку о дне рождения: отец никогда не пил в одиночестве, пока не случалось что-то плохое и, так как Леры до сих пор не было, я решил, что они поссорились.
– Что стоишь? Садись. – Указав на свободный стул, он протянул мне полупустую бутылку, жестом предлагая выпить вместе с ним.
Я отрицательно покачал головой.
– Как хочешь. – Отец разочарованно убрал вино назад на подоконник и снова внимательно посмотрел на меня. – Так, ты, наверно, ждешь подарок? Правильно, молодец, я тебя за этим и позвал. Лучший подарок – будущее. Правда?
Вздохнув, я вымучено кивнул.
– Что ж, Лера сказала, что ты хочешь найти свое место в жизни. – Он торжественно замолчал. – И что мы… я должен тебе помочь в этом. Так что мне придется взять тебя на работу, сразу после того, как окончишь школу, – с середины июня.
Я беспомощно прижался к стене, чувствуя, как по спине бегут мурашки при мысли о том, что через пару месяцев мне придется стать машинистом метро. Серьезно? Да я до сих пор схожу с ума, даже если еду в вагоне, закрыв уши руками и зажмурившись.
– Завтра отвезу тебя со всеми познакомиться, чтобы тебе было проще влиться в наш коллектив. Возможно, тебе понадобится немного больше времени, чем остальным, но я готов тебе помочь во всем. Так что…
– Нет, – чуть дрогнувшим голосом перебил я. – Я не пойду работать.
– Не пойдешь? – удивленно переспросил отец.
– Я хочу учиться.
– Учиться? – Он резко помрачнел, как будто услышал от меня нечто безумно оскорбительное. – Хочешь учиться? Хорошо. Но учиться ты будешь там, где я скажу, понятно? Ты и так доставил мне слишком много проблем. Так что постарайся хотя бы раз в жизни и попробуй, наконец, оправдать оказанное тебе доверие.
Фразы отца падали на пол, словно тяжелые капли дождя, и я чувствовал, как все внутри меня наполняется холодной горечью:
– Но… отец ведь не должен так говорить.
– Не должен?! А как, по-твоему, я должен говорить?! – В его взгляде вспыхнули недобрые огоньки. – И ты меня еще будешь учить, каким нужно быть?! – Отец стремительно поднялся на ноги, опрокинув стул, на котором сидел, и, схватив меня мертвой хваткой, потащил в коридор. – Значит, я тебе плохой отец? Не нравлюсь, да? Что ж тогда не держу тебя в своем доме больше ни секунды!
Резким отрывистым движением он распахнул входную дверь и вытолкнул меня на лестничную площадку, а затем, подумав секунду, злобным пинком швырнул вслед кроссовки и весеннюю куртку. Мы посмотрели друг другу в глаза, и отец проговорил, сверкая парализующей ненавистью:
– Иди, скажи все это своему папочке. Наверно, эта шлюшка была бы для тебя лучшим отцом, чем я. – Он почти прошептал последние слова, а потом со всего размаху захлопнул дверь, навсегда поставив звенящую точку в конце наших отношений.
Осторожно, словно боясь шуметь, я поднял с пола куртку и, надев кроссовки, спустился навстречу ночным улицам, пропитанным запахом только-только наступившей весны.
Здесь было невероятно спокойно, и, утонув в приятном полумраке, я медленно побрел вперед, все еще ощущая себя стоящим у закрытой двери в холодной тишине.
И хотя пути назад не было, я знал, что утром мне придется ненадолго вернуться: уйти из дома навсегда без вещей и денег можно, наверно, только в глупых сказках, а в реальной жизни крайне сложно бросить все, особенно бросить внезапно и не по своей воле.
Наверно, я должен был чувствовать хотя бы грусть или страх, но почему-то, сидя на одинокой скамейке и глядя на апрельские звезды, я ощущал себя свободным. Мне открылся кусочек какой-то невероятно важной истины обо мне самом и о жизни в целом. Я должен был лишь понять, о чем именно в ярости прошептал отец, чтобы собрать воедино то, что запуталось и сломалось много лет назад. В моих руках был ключ от Вечности.
Секунды. Минуты. Снова секунды.
Но если мир – книга, написанная Огненным Языком Жизни, значит, времени не существует? Есть только здесь и сейчас – конкретная страница, и мы живем в воображении тех, кто читает нашу историю.
Никаких тайн нет. Конец уже известен. Даже забавно.
Предрассветное небо заволокло облаками, и с каждым часом становилось все холоднее. Спрятав руки в карманы и накинув на голову капюшон, я двигался в сторону дома, сквозь проснувшийся и спешащий город, снова ощущая себя призраком или тенью среди настоящих людей. Но в эти мгновения я был кем-то большим, чем все они, как будто за короткую ночь моя реальность повернулась на сто восемьдесят градусов по сравнению с привычным и обыкновенным миром.
Конечно, ключей от квартиры у меня не было, поэтому я привычно обошел дом и, остановившись около своего окна, встал на носочки, заглядывая в опустевшую комнату. В ней все осталось совершенно так же, как было прошлым вечером: даже лампа горела, сиротливо освещая угол моего стола.
Глубоко вздохнув, я посмотрел на Фаллена, беззвучно приказывая ему открыть окно. Он мастерски щелкнул заедающей ручкой, и уже через несколько секунд я осторожно влез на родной подоконник, прислушиваясь к тишине квартиры. Кроме тиканья часов, не было слышно ни звука – отец точно ушел на работу.
Машинально взяв со стула свою школьную сумку, я сложил в нее некоторые вещи, почти не задумываясь, что мне действительно может пригодиться. Она получилась удивительно легкой, но почему-то мне не хотелось даже проверять, что именно я собрал в нее, словно это вдруг перестало иметь какое-либо значение. Наверное, я без всякого сожаления мог бы оставить сумку на полу, если бы она не была единственной причиной моего возвращения домой.
Мне не хотелось уходить. В беззвучном прощании со всем, что меня окружало восемнадцать лет жизни, было какое-то печальное волшебство, словно я находился одновременно и в самом начале длинного пути, и в его конце – мне нужно было сделать лишь шаг. Но куда?
Быть может, стоило спросить об этом маленького голубоглазого мальчика, спрятавшегося в этой комнате почти десять лет назад. Он, конечно, еще не знал, что ждет его впереди, и только лежал на кровати отца, устремив холодный взгляд в потолок и одной рукой обнимая стопки книг, сложенных на полу.
Тогда, первые несколько дней после маминой смерти, я пролежал с невероятно высокой температурой, лишившись возможности не только плакать, но и шевелиться. Удивительно, но отец в какой-то момент просто перестал обращать на меня внимание, видимо, посчитав, что лежать без движения, свернувшись калачиком на кровати, – это мое нормальное состояние. Я мог лишь молча наблюдать за ним, иногда открывая слезящиеся глаза. Мне запомнилось немногое – то, как он разорвал мои окровавленные рисунки, разбил рамки с фотографиями и как, сняв с петель дверь, выкатил из комнаты пианино. Отец сделал все это с таким отчаянием и злобой, что мне тогда в полубреду отчетливо представлялось, как он безжалостно спускает мамин музыкальный инструмент с лестницы, чтобы сломать его. Выбросив и разрушив все, до чего смог дотянуться, отец исчез, надолго оставив меня в полном одиночестве.
Возможно, я бы тихо умер в один из теплых майских вечеров, окруженный разбитыми вещами. Но Фаллен спас меня. И моей первой мыслью после долгого забытья, состоящего из бреда и провалов в ярко-красную темноту, была мысль о маминых книгах. Сев на кровати, я с ужасом представил, как отец разрывает их на части, подобно моим рисункам. Я бросился к полкам в дальнем углу комнаты и дрожащими руками обнял драгоценные обложки, не веря, что книги, как, собственно, и я сам, несмотря ни на что, остались живы.
И мы с ними сбежали. Сбежали недалеко – всего лишь в другую комнату, где упали без сил, спасенные от чего-то невероятно страшного. Нет, тогда я еще не умел ценить эти книги за то, что в них было написано, но тем не менее отчетливо понимал, что в каждой есть частичка мамы, которую нельзя было позволить выбросить или уничтожить.
Я провел рукой по немного пыльным переплетам, мысленно прощаясь с мамой, маленьким собой и даже отцом, точно зная, что уже никогда ничего не будет по-старому. В эти мгновения, казалось, ничто не может разрушить тишину последних секунд перед расставанием.
Ничто, кроме громкого и немного торопливого звонка в дверь, прозвучавшего внезапно и удивительно настойчиво.
Это пришел не отец – он бы точно не стал звонить в пустую квартиру, а у Леры был свой ключ. Поэтому, догадываясь, кто пришел, я открыл дверь и выглянул на лестничную клетку.
– Привет.
– Привет, – эхом ответил я, пропуская Натаниэля внутрь квартиры.
– Я знал, что ты дома, – по-детски радостно заявил он.
Мне опять захотелось ответить ему что-нибудь ужасно язвительное, но Натаниэль вдруг привычно наклонил голову набок и протянул мне дырявую картонную коробку, которую все это время держал в правой руке:
– С днем рождения!
– Что это? – саркастически поинтересовался я, забирая у Натаниэля его безумно странный подарок. – Только не говори, что там мое будущее, ладно?
Он удивленно посмотрел на меня, а потом произнес торжественно:
– Я хочу подарить тебе друга.
– Друга?
– Не беспокойся. Крепостное право еще в 1861 отменили. – Натаниэль рассмеялся и осторожно приподнял крышку коробки.
Там, свернувшись клубочком, спал пушистый черный котенок, с длинными белыми усами. Он сразу проснулся и стал жмуриться от света, который мы впустили в его импровизированный домик.
– Никогда бы не завел кота, – категорически отрезал я, отворачиваясь.
– Что ж, – быстро проговорил Натаниэль. – Мне не о чем говорить с человеком, который не любит кошек.
– Я не… не люблю. Но взять его не могу.
– Почему?
В первую секунду мне захотелось соврать про аллергию на шерсть или придумать еще что-нибудь язвительное насчет совершенно неуместного подарка, но вместо этого я сказал правду: