– Добрый вечер, – сказала она приветливо.
– Вечер? – вылупил я глаза.
Мне показалось, что я слетал в другое измерение, с той самой скоростью, что позволяет за пятнадцать минут совершить вояж на Марс. В два часа дня я был на Марсе и вот уже снова здесь, а тут… вечер.
– Вас это удивляет? – хлопнула недоуменно ресницами портье.
– Гм… да… – осторожно ответил я. Встревоженный вид Эльвиры поверг меня в некое смущение. – В общем, да. Я тут… занимался кое-чем. Не заметил, как пролетело время.
– Войти-то можно? – уточнила девушка, переминаясь с ноги на ногу.
Я с радостью пропустил гостью в номер. Она с нежной полуулыбкой поставила принесенное на стол, сделала приглашающий жест.
– Что это? – задал я дурацкий вопрос.
– Я принесла вам поесть, – пояснила девушка и сняла салфетку, под которой соблазнительно вытянулись три пирожка. – Домашние, сама пекла. Правда, вчера вечером, но я разогрела их в ресторане. С картошкой и капустой.
– Спасибо, Э… ля. Но не стоило, право. Я сегодня ел, – принялся было отнекиваться я, но живот недовольно заурчал.
– Вы питаетесь один раз в день, отец Бориска? – иронично спросила девушка.
– Вообще-то мне хватает одного обеда в день. Знаете, Эля, недоедание стимулирует умственную деятельность! – Я постарался сделать гордый вид. Живот снова предательски буркнул, перечеркивая мое мнимое равнодушие к еде. Эля взяла пирог двумя пальчиками и поднесла к моему лицу. Он был восхитителен! Румяный и с корочкой!
– Недоедание развивает гастрит, который может привести к язве желудка, – мягко возразила Эля. – Вы умный и так, отец Бориска, и нормальное трехразовое питание не умалит вашего разума.
Я сглотнул слюну. Словно сам по себе, пирог опустился в мою ладонь, и я его, как дурак, принялся мять пальцами. Эля открыла бутылку открывалкой, которую достала из кармана форменной одежды, налила стаканчик газировки, подвинула мне. Присела. Подмигнула.
«Спасибо, милая Эля!» – хотел я сказать, но лицемерный бес вытолкнул из моего рта лишь:
– Хорошо!
Я опустился на стул, откусил кусок пирога и подвинул к себе пустой стакан. Я перелил половину газировки туда, долил из своей бутылки, чинно принялся за еду.
– Это святая вода? – кивнула Эля на бутыль. Просто, без эмоций.
– Да. Полезная, богатая серебром, святая родниковая водичка. Служу я в Ораниенбауме, в его окрестностях есть хороший родник. Я его освятил.
– Никогда не слышала про такой город, – удивилась портье. – Это вообще в России?..
– Это сорок километров от Питера, – ответил я, стараясь, чтобы слова не застревали в пироге. – Ораниенбаумом я зову город по старинке. Вообще-то еще с сорок восьмого года это город Ломоносов.
– Понятно… – протянула Эля.
По ее лицу было видно, однако, что ей ничего не понятно. Возникла пауза, в коей слышались лишь звуки, неизменно возникающие при поглощении еды. Я старался держать эти звуки за плотно закрытым ртом, но все равно они были слышны. Меня сейчас занимали две вещи: успокоить желудок и вернуться к изучению чудесного прибора. Девушка меня не волновала. Зато, по всей видимости, я волновал ее. Иначе бы Эля сюда не пришла. Впрочем, возможно, это всего лишь чувство давней благодарности…
– Зачем вы газировку разбавили святой водой? – вдруг спросила гостья. В тоне явно зазвучала ирония. – Постоянно укрепляетесь в вере или демонов боитесь?
– Ни то, ни другое. – Я снисходительно улыбнулся. Миряне любят приписывать священству все то, что не приписывают никому другому.
– У меня начальная стадия диабета, – объяснил я кратко. – Ограничиваю по возможности сахар в крови.
– Скушайте еще, – подвинула блюдо портье.
Я послал своего беса ко всем его чертям и на сей раз сказал с благодарностью:
– Спасибо, Эля! Не привык переедать.
– Дорогу осилит идущий, – усмехнулась девушка и поднялась. – Я работаю до утра, вырвалась на минуту… Утром принесу горячего супчика, из ресторана. Попрошу метрдотеля, чтоб оставил чашечку с вечера, – пообещала она и пошла прочь. – До свиданья, отец Бориска.
– Погодите, Эля! – Я поспешно кинулся следом. Нагнал у открытой двери номера. Спросил страстно:
– Почему вы заботитесь обо мне? Из-за курсовой работы шестилетней давности?
Вопрос родился вне всякой логики, сам по себе. Хотя повод был, конечно.
Эля взглянула весело, ответила без раздумья:
– Должен ведь кто-то о вас заботиться. Помимо Бога. Как считаете?
Я навострил уши, чувствуя, что сейчас узнаю нечто, до сей поры скрытое от меня. И не ошибся.
– Бог сообразил с самого начала, что мужчина не приспособлен жить один, и создал женщину. Он переложил на нее часть своих функций, в частности, житейскую заботу о мужчинах. Что мы, женщины, и делаем.
Эля цокнула язычком, быстро повернулась и вышла.
Когда логика нам неприятна – мы ее отрицаем. Будто от такого отрицания она станет не такой безжалостной. Памятуя эту истину, я не стал рядиться в благочестивые одежды, а произнес едва слышно:
– Что естественно, то не безобразно.
Я прикрыл дверь и отошел в номер. Достал прибор из-под подушки, осторожно повернул надпись-колесико. Щелчка не последовало. Однако… Не надо менять мир, а надо изменить свое отношение к нему. И когда это случится, изменится и мир.
– Московия… так в средневековье называли Русь… Зачем Господь дал мне прибор? Вероятно, с целью, пока мне неведомой.
Конечно, я не сомневался, что именно Бог дал мне возможность лицезреть грехи столицы! Сатане ни к чему это, поскольку ему нет нужды любоваться на свое порождение.
Я полулежал, откинувшись на стену за спиной. Медленно, словно нехотя, поднес прибор к правому глазу и прошептал:
– Коли Бог хочет сделать из меня наблюдателя чужих грехов – я подчиняюсь.
Поворот надписи-кольца. Щелчок. И жаркий шепот, изошедший из моего нутра при виде очередной картины:
– Господи Иисусе!
– Так, еще чуть…
– Тяни-тяни!
– Ставь!
– Е-есть…
Мужички взгромоздили гроб на край могильной ямы. Отпустили веревки, утерли пот.
– Давай-ка сразу подале? – предложил один.
– Верно, – согласился второй.
Они, пыжась, подхватили гроб с торцов и шагнули в сторону от могилы.
– Ста… ставим, б…!
Гроб тяжело упал на сырую землю.
– Сцуко, здоровый боров.
– Мертвецы вообще тяжелые.
Реплики звучали апатично – так говорят о неинтересных вещах. Мужички присели прямо на гроб. Достали сигареты и закурили с видом на кладбищенскую стену. По традиции жанра светила луна, неплохо освещая дислокацию и сюжет. Глянув сверху, можно понять, что кладбище не маленькое. Вполне возможно, что Ваганьково, а может, даже Новодевичье.
У стены зияла свежевырытая могила, откуда минуту назад вытянули (на двух веревках) гроб с красной обивкой, украшенный черным крестом. Сделали это два мужика лет примерно по тридцать, непритязательно одетые в затрапезную одежду. Бывшие зэки, явно! Один часто кашлял как во время разговоров, так и без оных, – туберкулез, к Ванге не ходи.
– Как считаешь, удачно зашли? – спросил рыжий Иннокентий.
– Самого жмура я не видел, только похороны, – кашлянул Митя. – Это было круто!
– Тогда почему этого дятла похоронили в таком нищем гробике? – Иннокентий слегка пристукнул кулаком по крышке, под которой покоилась трупная начинка.
– Хрен его знает, – беспечно кашлянул Митя. – Вполне возможно, что гробик сострогали скромняшечкой, дабы оградить трупачок от ублюдков вроде нас.
– А есть ишо варианты? – полюбопытствовал Иннокентий.
– Есть, Кеша, – зевнул приятель. – Быть мож… таков наказ покойника, который… последовал примеру Ивана Васильевича Грозного. Царь Иван наказал похоронить себя в монашеской рясе, что и было воплощено челядью.
– Для чего? – не врубился Кеша, недоуменно щурясь. – Поиздержался, што ль?..
– Та не, – усмехнулся Митя. – Царь Иван просто бздел попасть в ад за то, што сгубил уйму народа, залил кровью Русь. И вот, дабы показать Богу раскаяние и смирение, он и лег в свой склеп в одежде монаха.
– А-а… Кинул Господу леща, – сообразил Кеша. – Мыслил, что, типа, Бог его помилует и в ад не пошлет.
– Ага. Вполне, што и наш жмур мыслил похожим образом. – Митя откашлялся и подхватил топор с земли. – А может, и не мыслил. Давай робить, в общем, ща узнаем…
Сдернув с гроба веревки, мужички с помощью топора и выдерги принялись ломать крышку. Послышались скрежет выдираемых гвоздей и пыхтенье.
– Харэ! – подытожил Кеша.
Мужички отбросили инструмент и вновь отерли пот. Отряхнули руки. Оставалось поднять крышку.
– Ты знаешь, Кеша, почему живым гаврикам принято выкать, а жмурикам – тыкать? – ни с того ни с сего озадачил Митя.
Кладбищенская тишина придала пустяковому вопросу неожиданно весомое значение.
– Живым тоже тыкают, – удивился Иннокентий. – Я ж не выкаю тебе, а ты… мне. А?
– Я говорю ваще, о правилах в обчестве, – пояснил подельник. – Мы с тобой кореша и без церемоний. А в… трамвае, в аптеке, в…
– В магазине?
– Да, и в магазине… – незнакомые граждане выкают. Ты ж не гришь халдею: «Дай мне пива»? А ты гришь: «Дайте пива»!
– Ну… верно… – задумался Кеша.
– А жмурам всегда тыкают. Им всегда грят: пусть те земля будет пухом.
– И… что с того? – удивился приятель. – Какого хрена?
Митя с превосходством ощерился:
– У живого гаврика есть душа. А у жмура души нетути, она отлетает в момент смерти. Поэтому ему тыкают, а гаврику выкают. Так-то, Кеша. Вся соль в душе!
– О, б…! – поразился подельник, с веселым удивлением глядя на Митю. – Ну ты ваще, б…! Знаешь… я вот што скажу – добрый бы из тебя получился монах, если б не выгнали из обители за пьянку.
Торжество, на удивление, исчезло из глаз Мити, он грустно усмехнулся. И рыкнул:
– Харэ болтать! Робим!
Мужички приподняли крышку на «попа», выдирая остатки гвоздей… Толкнули ее, крышка упала на землю.