Он обернулся, и оба цверга низко поклонились ему.
– Подземный король Джон-Сон закончил службу, – сказали они хором.
Женька лежал в штольне и смотрел в темноту, туда, где когда-то увидел вырезанные в гладком камне ворота. Под головой у него был рюкзак. Света не было – на прощание он оставил цвергам телефон, пусть играют, он знал, что многие пристрастились. Идти обратно оказалось очень холодно – туман лип к телу, высасывал живое тепло, нога ломила, как больной зуб.
Но он дошел, врата закрылись, он упал на острые камни. Его дыхание ускорилось, сердце билось часто-часто, в глазах темнело. Аустри сказал, что так будет – телу нужно заново привыкнуть ко времени Мидгарда.
Уже через несколько минут Женьке стало казаться, что все произошедшее было сном, фильмом, который показал ему сломанный отчаянием разум. Что не было ни цвергов, ни великанов, ни космоса под ногами, ни огромных мокриц с острыми жвалами. Он попробовал что-нибудь сказать вслух, но горло не слушалось.
Сверху донесся звук – кто-то кричал в шахту. Женька не мог ответить. Он ждал. Долгое время ничего не происходило, а потом сверху донеслись шуршание, скрежет, голоса. Кто-то спускался в штольню на спасательном тросе. Позвал его. Включил фонарь и Женька увидел свет – яркий, безжалостный, прекрасный.
– Он здесь! Живой! – ликующе закричал человек кому-то наверху. Женька помахал ему рукой.
Наверху было темно, моросил дождь, пахло грибами, землей, жизнью. В свете прожектора стояли люди – мама, папа со своей новой женой Олей, МЧС-ники, почему-то дядя Боря из театра.
Когда Женьку вытащили, мама страшно закричала и бросилась к нему, но тут его нечаянно приложили о камень сломанной ногой, и он отключился.
Очнулся в больнице – понятно было по запаху. Ничего не болело, но тело было онемевшее, чужое. В обеих руках стояли капельницы, а по разные стороны кровати сидели мама и дядя Борис. Он протягивал к ней руку, как тогда, когда был Карандышевым, только без пистолета.
– Всю душу ты мне измотала, Маша! – сказал он. – Измучила! Я тебя люблю все эти годы, кругами хожу, а ты бы мне и не позвонила, если бы не беда с Женькой. Почему мы не можем быть вместе? Почему ты не даешь мне о вас позаботиться?
– Я не хочу быть твоим благотворительным проектом! – прошептала в ответ мама, прижимая руку к изуродованной щеке. – И если ты принимаешь жалость за любовь, то я…
Дядя Боря потянулся, отнял ее руку от щеки и прижал к своим губам.
«Актеры!» – подумал Женька и крепко уснул.
Когда он проснулся, мама была одна. Она сидела в кресле с ногами, обняв колени. В руках у нее была Женькина старая игрушка, белёк Ва-Вась. Она плакала и рассеянно вытирала им слезы.
На этот раз она заметила, что Женька открыл глаза, бросилась к нему, гладила его по лицу, по рукам, по голове, оторваться не могла.
– Как же ты нас напугал, Жека, – говорила она. – Нет-нет, не пытайся говорить, у тебя связки сорваны. Слава богу, слава богу, сыночек. Мы совсем в других местах искали, но тут проходил какой-то странный коротышка в халате и в темных очках, сказал, что видел, как мальчик шел вдоль рва в лес, туда, где шахта когда-то была. У меня сразу будто в голове щелкнуло. Нога срастется, ничего, на физио походим, скоро будешь бегать, как раньше. А час назад у тебя сестра родилась, здесь же, в этой больнице – твой папа с тетей Олей приехали помогать тебя искать, и тут…
Через полчаса в палату зашел дядя Борис. В руках у него была упаковка шоколадных батончиков.
– Вот, – сказал он. – Я же помню, что ты любишь. Ты как, Женя? Молодцом?
Женька кивнул. Молодцом.
Дядя Боря сказал, что отвезет маму домой, поспать, а то она сейчас тут свалится. Мама поотнекивалась, но Женька махнул рукой – иди! – и она позволила себя увести. Она тревожно оглядывалась на Женьку, но дядя Боря ей сказал что-то успокаивающее и показал Женьке большой палец.
Женька поднял свой в ответ.
На тумбочке стоял его рюкзак – как новенький, не порвался и даже почти не испачкался. Женька потянулся достать блокнот и ручку и ахнул: карман был забит монетами – золотыми, серебряными, медными, с разными лицами и значками, с неровными краями, некоторые – с пробитыми дырками.
Цверги наградили его за службу.
Женька посмотрел в выпуклые глаза своего Ва-Вася и подумал о Наре.
Он представил, как молодые цверги с янтарными глазами выходят из ожившей Коренницы и идут по чертогу королей, вглядываясь в серебряные лица и дотрагиваясь до сияющего металла. Оба останавливаются перед Женькиной статуей, поднимают к ней руки и улыбаются.
Женька видел это так ясно, будто действительно какой-то своей частью навсегда остался стоять в подгорном зале Нидавеллира и улыбаться им в ответ.
Татьяна РомановаВольденская пустошь
Мистер Уиллиг оказался ровно таким, как Эван его представлял: рослым стариканом с колючим взглядом из-под кустистых бровей. А вот железнодорожной станции удалось превзойти худшие ожидания. Собственно, это и станцией назвать было нельзя – скользкая, перепачканная сажей дощатая платформа, от которой тянулась в поля расхлябанная колея дороги.
– Господин доктор, надо полагать? – Уиллиг протянул Эвану руку в грязноватой перчатке. – Честно сказать, не очень-то вы тут нужны. Но раз уж приехали, добро пожаловать.
Он развернулся и, чуть прихрамывая, направился к старой двуколке, запряженной парой гнедых. Эван уныло побрел за ним, поскальзываясь на заледенелых досках и щурясь от яркого мартовского солнца.
– …Тут, значит, в чем дело. – Уиллиг тронул поводья, и лошади уныло потрусили по мерзлой дороге. – В прошлом году наша управа, не пойми с чего, расстаралась и отгрохала больницу на сорок мест – вот ту самую, в которую вам назначение дали. Больница-то хорошая, спору нет. Только вот, коллега, с практикой тут совсем беда.
Ну, может, прежнего Эвана это бы и огорчило, а Эван нынешний только плечами пожал. Все равно жизнь кончена.
– Из Вольдена сюда добираться неудобно, у шахтеров в поселке своя клиника, а деревенских к нам с вами на аркане не затащишь, – продолжал Уиллиг. – Терпят до последнего, лечатся травками да заговорами, а к нам добираются, только когда… – он размашисто перекрестился. – Да вот хотя бы девчушка эта со швейной фабрики, Карен Гилкрист. Пришла позавчера – мол, все отлично, жалоб нет, только родинка на спине беспокоит. Угадаете, что там была за родинка?
– Меланома?
– И здоровущая, дрянь, – Уиллиг вздохнул. – Такую режь не режь – все уже, ничего не поделаешь. А дуреха эта спрашивает, можно ли, мол, такую мазь выписать, чтоб все поскорее зажило, а то у нее свадьба. Я ей говорю – деточка, да тебе месяц остался! А она смотрит и улыбается. Не понимает. И вот что мне с ней делать? Хорошо хоть, мистер Бойд помог, забрал ее в городской хоспис.
– Что за мистер Бойд? – рассеянно спросил Эван.
– Так вы же вроде сами из Вольдена. Неужели о Бойде не слышали? – удивился Уиллиг. – Хороший человек, благотворительностью занимается. Газету выпускает, у него своя типография в городе. На должность мэра уже черт знает сколько раз свою кандидатуру выставлял, но все без толку.
– Почему?
– Бойд парней из Альянса сильно не любит. В газетке своей постоянно по ним прохаживается. А у нас – да вы сами, небось, знаете – каждый второй за автономию. Террористы – выродки, конечно, но так-то, если посмотреть, – присосалась к нам Империя, как слепень. Люди в шахтах по шестнадцать часов работают, света белого не видят, а денежки все на континент утекают…
Эван скривился, как от зубной боли. Сепаратисты – и все, что с ними связано, – были последней темой на свете, на которую он хотел бы беседовать.
Главное, еще месяц назад все было хорошо! Отгремели выпускные экзамены. Ректор медицинского колледжа подписал Эвану назначение в новую больницу в пригороде («Отличное начало карьеры, – говорил он. – Обширная практика. И жилье предоставляется»). В ящике секретера лежало обручальное кольцо для лучшей девушки на свете. Будущее казалось простым и безоблачным – пока Ида не призналась, что полюбила другого.
– Понимаешь, Эван, Льялл способен на поступок, – сбивчиво объясняла она. – У него есть цель. А ты – хороший, славный, но…
Да нечего тут было понимать. Льялл (черт знает, как там его на самом деле зовут) выпускает подпольную газету «Солнце Свободы», разъезжает по всей стране по таинственным делам Альянса, носит красный шейный платок, – орел, в общем. Куда до него врачишке из провинциального городка. Ну шейный платок, положим, можно было бы купить – так не в нем же дело!
Нечуткий Уиллиг продолжал вещать о тонкостях местной политики. По обеим сторонам разбитой дороги тянулась унылая пустошь – глазу не за что зацепиться. Больница стояла на отшибе. Красивая, новая – и бесполезная.
– Тут мы и обитаем. – Уиллиг указал на пристройку, притулившуюся к глухой стене больницы. – Моя Мод вам комнатку приготовит, в тесноте, да не в обиде. Конечно, можно и в городе жилье снять, но замаетесь добираться. А тут десять метров прошел – и ты на работе.
– А в том доме кто живет? – Эван указал направо. Там, в стороне от дороги, темнела крыша двухэтажной усадьбы.
– Никто. Как умер последний из Рейнольдсов, так дом и стоит пустой.
– Ну так, может, я туда вселюсь? – робко предложил Эван. – Чтобы вас не стеснять?
– Нет, – сквозь зубы процедил Уиллиг. – Плохое место.
И ни на какие вопросы больше не отвечал.
За ужином говорили в основном о новой железной дороге от Вольдена до столицы. Точнее, говорила Мод, жена Уиллига, – молодая, рыжеволосая и невероятно жизнерадостная. Восхищалась железнодорожным мостом через реку Блай – такой, мол, красивый, тонкий, как паутинка, – жалела, что охранники никого не подпускают посмотреть на него поближе. Раз десять повторила, что в воскресенье она уж точно пойдет на новый вокзал посмотреть на отправление первого поезда. Эван рассеянно поддакивал, не забывая подливать в стакан дрянненький бренди.