Еще одна бессонная, полная ужаса ночь опускается на округу. За кем сегодня придет Хозяин? Он умолкает ненадолго, начинает свою руладу вновь.
Я слушаю. Со всех сторон раздается ответный вой. Не такой низкий, не такой долгий. Словно откликается на зов Хозяина. Мне кажется, так воют волки. Да! Но кто тогда Хозяин леса? Я представляю себе волка – гиганта выше деревьев. Или медведя? Кто еще может так страшно завывать? Кого собирает Хозяин своим зовом? Наконец, перекличка неведомых зверей прекращается. Последнее завывание Хозяина леса заканчивается хриплым довольным рыком. Мертвая тишина опускается на лес, на деревню, на замок. Даже ветер боится шевелить ветви. Чем заняты жуткие твари, собранные Хозяином?
Ветер перед рассветом стихает. Из комнаты под смотровой площадкой Вежи я слышу, как часовой стряхивает дрему и разминает затекшие члены. Он делает круг по смотровой, а я подхожу к решетке окна, чтобы угадать то недоступное моим глазам, что видит он. Я воображаю, как серое небо теплеет, но низины остаются темными и сырыми. Оттуда появляются пряди тумана, клубятся, укрывают землю молочной кисеей. Во рву и над придорожными канавами кисея густая, над дорогой пореже, а над лугом и вовсе рваная. Летний туман не опасен, злого человека не скроет. Ужом придется ползти, чтобы в замке не заметили. Я шумно втягиваю сырой воздух и слышу, как часовой мерным шагом вычеканивает в досках пола еще один круг. Тусклое белое пятно появляется на востоке. Я почти вижу, как верхушки сосен покрываются позолотой. Встает солнце. Пора нарушить идиллию.
– Часовой! – кричу вверх.
В ответном молчании слышится презрение, но меня презрением не смутить.
– Хорош на солнышко пялиться, почему ветер кровью пахнет?
– Так туман же, княже, – снисходит до ответа часовой.
Я слышу, как он сопит, принюхиваясь. Куда ему, зрячему, до нюха, что развил у меня за зиму Савелий! Но часовой может видеть, и чутье подсказывает мне, что под замковой стеной сегодня есть на что посмотреть.
– Ой, чего это? – удивляется он вслух и поправляет оружие.
– Говори, что видишь?! – приказываю по-княжьи.
– На дороге торчит что-то. Не двигается…
– Человек?
– Ни… Слишком низко.
– Может, кто меч в землю воткнул?
– Ни, толще, – снова возражает часовой и молчит, долго молчит.
– Ой, а через полверсты еще один такой вершок торчит!
Разглядел, глазастый! Я понимаю, что не ошибся, и сердце словно стискивает холодная мохнатая лапа: ох, не зря выл в ночи Хозяин леса! Часовой не решается поднимать тревогу, но спускается с площадки на один пролет и зовет старшего. Я слушаю топот ног, сонное глухое ворчание, ругань, снова топот ног, теперь сверху вниз, крики побудки. Часовой молится наспех, захлебываясь страхом и глотая слова.
– Ну? – требую я разъяснений, бесцеремонно прерывая молитву.
– То нога, княже, человечья нога!
– Проспал, пес!
Это уже Ян зад свой изволил на смотровую поднять. Яриться изволит, раздает зуботычины и оплеухи часовому.
– Не видел ничего… Не слышал ничего, – причитает тот.
– Признавайся, гад, спал на посту?
– Ни боже же мой! То сила нечистая, видать, глумится!
– Бездельники! Когда нога появилась?
– Из тумана! То княжич кровь учуял и меня позвал.
– Княжич?! – взрывается Ян.
Я слышу топот ног, дверь в мою комнату распахивается, но я уже собран, готов идти за провожатым.
– Надо дружину собрать, – бормочет Ян. – Ох, недоброе творилось сегодня в лесу. Пойдешь со мной, княжич?
– Вместо собаки? – невесело шучу я.
– Дак а что? Батя всех псов с собой увел.
Вздыхаю. Что с него взять?
– Пойду!
Сижу на коновязи, слушаю, как Ян Ильинич собирает отряд. Ждут Одинцовского из ближайшей к Велижу Березухи. По запаху я стараюсь отделить замковых холопов от оставшихся дружинников. Упражняюсь. Отряд – не отряд, так, ватага. Всего-то десяток человек с оружием смог собрать молодой боярин. Не густо.
Дождались, двинули. Не торопясь, от одной жуткой вешки до другой. Из тихих, вполголоса, разговоров узнаю, что ноги мужские, разные, в воинской обувке. Не отрублены, а отгрызены. Лошадей ведут следом на поводу, слышно как они пугаются, шарахаются. Человеческий страх передается им. Солнце начинает припекать, запах крови усиливается. Не так часто я чуял кровь, чтобы отличать свежую от засохшей, человечью от животной, но я стараюсь. Чувствую, что ко мне относятся с почтением и опаской.
Вдруг словно завеса падает. Я чую сильный запах крови вперемешку с дерьмом, слышу жужжание тысяч мух. Люди бросаются вперед, я еле успеваю хватить замешкавшегося за рукав.
– Что там? – кричу. – Что ты видишь?
– Телеги вкруг стоят, в центре карета. Живых нет. Только кости свежие да кишки выпущенные разбросаны повсюду.
– Целых трупов нет?
– Не… Только хребты лошадиные выжранные. Славный пир был тут ночью.
Я слышу хриплый голос Одинцовского:
– Говорил тебе, боярин, не люди это.
– Нелюди.
Я стою там, где меня бросили, жду терпеливо.
– Ясно… Что дальше-то делать? – спрашивает Ян растерянно.
– А что тебе ясно?
– Батя кого-то встречал на границе, да до ночи не успел в замок вернуться. Стали лагерем, как положено по военной науке. Но нападавших это не остановило.
– Видать, не ведают нападавшие той науки! – обрывает Одинцовский. – А вешки из ног оторванных кто расставил?
– Не знаю, кто. Но он явно нас сюда заманивал. К оружию! – командует Ян, спохватившись.
Я слышу, как отряд суетливо строится. От них отчетливо пахнет острой горечью. Боятся. Это запах страха. Шмыгаю носом. Страхом не пахнет только один человек – Одинцовский. Он спокоен, как мерин, и двигается, словно по залу.
– Нет, Ян! Дай руку! – прошу я.
Я чую, где он стоит, но изображаю беспомощность, размахиваю руками в воздухе, словно ищу его.
– Кто пожрал табор, нападают ночью. И Стефана со скоморохами пожрали ночью. Сейчас день, можно не бояться.
Меня не слушают.
– Вели всем молчать и обведи меня вокруг табора, – приказываю я, отчаявшись.
Неожиданно Ян повинуется.
Жужжание трупных мух заглушает иные звуки. Мы медленно движемся вокруг места бойни. Запах дерьма, вывалившегося из кишок жертв, перебивает запах крови. Я понимаю, что из меня получилась плохая собака: ничего я тут не вынюхаю. «Иногда нужно верить тому, что кажется», – вспоминаю слова Савелия и тыкаю посохом наугад:
– Туда!
Боярская ватага срывается бегом. Я тоже бегу, едва поспевая за Яном, натыкаюсь на твердую спину, чуть не падаю. Запах липкого страха мешает сосредоточиться.
– Твою мать…
– Свят-свят-свят.
– Хозяин! Опять!
– Ежеси на небеси, да освятится имя твое…
Зрелище парализует моих спутников. Всех, кроме Яна. Я слышу, как боярин идет вперед, и следую за ним.
– Что там?
Запах крови, и только крови, но засохшей, теперь я понимаю это.
– Головы, княжич. Пирамида из голов. Оторванные все, человечьи, собачьи, конские… И наверху – батя.
Я сглатываю застрявший в горле комок.
– Но мне слышится плач, – шепчу я Яну.
Вопль ужаса раскалывает толпу. Сломя голову люди бегут назад, к лошадям.
– Моргнула… Батина голова моргнула! – Замешательство школяра длится недолго, убогое воображение сейчас ему на пользу.
– Живой! Анджей, ко мне!
Ян бросается к страшной пирамиде. Воняющая смертью голова прикатывается к моим ногам. Я слышу, как молодой боярин расшвыривает кучу… Заваленный откусанными головами по самую шею, боярин глухо стонет:
– Мама, мамочка…
– Батя, я здесь, я сейчас!
Боярин Роман не узнает сына.
– Ема выластет басей басей… – лопочет он.
Ян издает сдавленный звук. Плачет, что ли? Его люди окружают отца с сыном. Им не до меня. Старый боярин помешался.
– Но я слышал не его плач! – настаиваю я, но на меня снова не обращают внимания.
Я щупаю землю посохом и потихоньку иду на плач. Грунт становится мягче. Чую рядом болото. Посох проваливается со всплеском. Вода. Останавливаюсь, но четко различимый плач манит меня.
– Почему только я слышу тебя? – бормочу, двигаясь вдоль болота.
– Княжич, ты куда? – окликает Одинцовский, но я не останавливаюсь.
Чувствую новый запах. Опускаюсь на колени. Принюхиваюсь. Кровь, свежая.
– Там есть кто-то живой! – поясняю я шляхтичу.
– Там топь! Адова топь. Мы стоим в самом начале гиблого болота.
– Но тот, кто плачет, добрался туда, – настаиваю я и тяну носом. – Меня звали в качестве пса! Так пошли! Я поведу по следу.
Молчание и сопение вместо ответа.
– Там душа человечья гибнет! Ну что же вы?! – кричу я, понимая, что безнадежно, никто со мной не пойдет.
Раздается всплеск, еще один и еще.
– Буль! – вопит ополоумевший боярин Роман.
Оставшийся без присмотра старший Ильинич швыряет головы в болото. Они не тонут, и это веселит его.
– И-се! – кричит он новым своим, страшно детским, голоском.
Новый всплеск. За спиной шум суетливой возни: Ян спешит забрать отца и увести людей из жуткого места. Но я не могу идти с ними, запах не отпускает меня. Тонкий и необычно острый, тянется он дальше. В болото, в самую топь. Подхожу к берегу. Солнце уже высоко, близится полуденная жара. Ни один лист на редких деревьях не шелестит от ветра. А если я ошибаюсь и никого там нет, а манит меня злой морок на погибель лютую? Прислушиваюсь к себе. Нет, не страшно! Быть может, я смогу спасти чью-то жизнь, а если нет, так и своей не жалко. Так или иначе, в мире станет одним калекой меньше. Вглядываюсь незрячими глазами в болото, изо всех сил, до боли в слепых глазах. Изумрудных оттенков нет, и карамелью не пахнет. Нет, это не Адова топь. Это просто болото к северу от замка.
Я ложусь на живот и тщательно принюхиваюсь. Вот запахи болотной воды и засохшей тины и никаких потусторонних примесей. Хорошо. Я протягиваю посох и веду им над поверхностью. Посох цепляет что-то мягкое, я подтягиваю его к себе и обнюхиваю. Пахнет травой и немного цветочной пыльцой. Значит, впереди кочка, чуть меньше длины посоха до нее. Прыгаю на кочку, проскакиваю вперед и падаю в воду. Болото здесь еще мелкое, вода приятно холодит мое потное тело. Я не вылезаю, а изучаю воздух вокруг. Запахи крови и цветов, словно две струйки, переплетаются, втягиваясь в ноздри. Еще одна кочка, и еще одна. Я приноравливаюсь перепрыгивать с кочки на кочку. Расстояние я меряю посохом, им же – глубину и твердость грунта. Конечно, не все так просто. Иногда много времени проходит, прежде чем я учую нужный запах. Расстояние между кочками становится все больше. Меня так и не хватились, вот и хорошо. Все дальше и дальше углубляюсь в болото. Прыгнув на очередную кочку, я налегаю грудью на пару тонких древесных стволов, и они с треском ломаются. Я выламываю их. Движимый смутной идеей, так же поступаю с другими попадающимися под руки деревцами. Авось пригодятся. В голове вертится воспоминание, как Савелий стелил гать. Но он рубил стволы, способные выдержать вес человека. А что собираю я? Хворостины? Собрав с десяток, я бросаю эту затею, но кинуть собранные жерди не решаюсь. Так и несу в охапке, пока не прыгаю на последнюю кочку. Дальше никакими цветами не пахнет. Впереди болотная вода. Стараюсь поймать ноздрями ветер, ищу запах крови, но и его больше нет. Некого здесь спасать, зря сюда шел. Надо возвращаться. Я поворачиваю обратно и вдруг за спиной слышу слабый, совсем слабый голос. Слов не разобрать, но звук повторяется. Тонкий женский голос просит: «Помогите». Я втыкаю посох, шарю по дну. Вот топкий ил, из которого посох приходится выдергивать с усилием, вот еще. Я ищу под илом твердое дно. Почти отчаиваюсь, когда посох упирается, не проваливается дальше. Стаскиваю сапоги и опускаюсь в воду, тону по бедра. Студеная вода освежает, если не обращать внимания на запах тины. Продолжая нащупывать посохом дно, я медленно двигаюсь вперед. Удается сделать несколько шагов. Вода поднимается до груди, опускается до колен и снова поднимается почти до ше