Слышно, что монах доволен поворотом разговора. Лошадь перебирает копытами. Всадников двое. Или трое?
– Каждую кочку в болоте обыщут, каждое дерево осмотрят, много воинов пришлет сюда польский король своих единоверцев защитить. От волков…
– А то не волки…
Скрипучая старческая реплика тонет в гуле голосов, но толпа вдруг осознает сказанное и испуганно замолкает.
– Слыхали все? Что было перед тем, как обоз растерзали? – продолжает старец в тишине. – Хозяин леса собирал свой народ. То не простые волки! То – оборотни.
– Помолимся, люди! С Богом в сердце мы победим страх и врагов своих, – перехватывает монах и тут же начинает нараспев читать псалом на латыни, но народ молчит. Люди не понимают чужого языка.
Монах смущается:
– Храм вам построим, каменный. Думайте, селяне…
Да кто же им подумать-то даст?
– Крестить вас будем после поста, – рычит Ян. – Всех! Заново!
– Князя своего предали, теперь веру своих дедов предадите? – говорю я негромко, и тишина на площади становится оглушительной.
Я слышу, как колотится мое сердце, и в унисон бьются сердца всех, кто услышал меня.
– Это кто сказал? – шипит Ян и расталкивает толпу, но она теперь не столь податлива, и я неспешно удаляюсь.
Он вырывается, пускает коня в галоп и догоняет меня. Я оборачиваюсь. Как там меня учил Савелий? Вот близко дыхание его лошади, а вот он сам. Я выбрасываю вперед посох, словно копье. Удар! Стук тела о землю.
Я стою прямо. Слушаю, как селяне окружают упавшего.
– Эка ты его! Интересно. Ему теперь тебя на дуэль вызывать? – смеется Анджей Одинцовский, отбирая у меня посох.
– Ты, мил человек, на серчай на нас! – говорит тот же старик. – Мы не предавали старого князя. Не живет в душе русского человека измена! То ваши холопы замковые. Сами князья развели гниль под своим кровом, сами и поплатились.
Монах хлопает по щекам Яна, приводит его в чувство. Анджей крепко держит меня за плечо. Шепчет:
– Говорили же тебе, беги!
Я упрямо трясу головой. Слышу, как Ян и монах разговаривают по-польски. Боярин подходит ко мне, я ожидаю удара, но ничего не происходит.
– Решил под ногами путаться? – выплевывает Ян слова. – Значит, свадьбу сыграем в пятницу.
Я, связанный, сижу на коне, Одинцовский ведет его на поводу. До Велижа всего-то версты полторы.
– А ты силен, Юрий Дмитрич. До сих пор я под впечатлением. Девку на болоте нашел, ну это можно понять, нюх у слепых острый становится. Но чтобы вот так посохом наугад ссадить конного с седла? А ты, княже, опасен.
– Помоги русскую княжну из замка вызволить, пока ее Ян к себе в Дречи-Луки не увез, – решаюсь я на просьбу.
Анджей молчит.
– И будет тебе моя дружба.
Шляхтич чуть медлит с ответом:
– Я в твоей Березухе по воле Ильиничей сижу. Какой смысл мне предавать их?
– И нашим, и вашим, значит?
Похоже, Одинцовский пожимает плечами:
– Я человек мирный. Руку тебе предложил, потому что не хочу, чтобы ты зазря пропал. А Ильинич – может, он и прав? Может, правда, папская вера пойдет на пользу и смердам, и холопам? Шляхта детей своих в польские университеты отправляет учиться. Школяры оттуда католиками возвращаются. Может, так и должно быть?
Непонятно звучат слова Анджея.
– Ты зачем мне это говоришь? Зачем веру дедову хаешь? – спрашиваю.
– А что православие дало русским людям? – горячится он. – От татар защитило? От жестокости московского князя? Вон Новгород! Был бы под римским крестом, глядишь, и немцы бы за него заступились? Браты торговые. А?
– Это тебе не со мной надо поповские диспуты вести, – отвечаю миролюбиво и прикусываю язык: имя отца Даниила чуть не срывается с его кончика. – У меня есть идея получше.
– И?
Я ухмыляюсь:
– Казна…
– Что казна?
– Князь Иван Холмский не с пустыми руками бежал к Казимиру. А волкам серебро русское ни к чему.
– Ха! – Одинцовский останавливает коня и подходит ко мне, дышит в лицо чабрецом. – Думаешь, оно еще в Велиже? Серебро?
– Ильиничи же в Велиже, и отец, и сын. Думаешь, Ян деньги отдельно отправил? – отвечаю в тон.
Шляхтич колеблется. Он стоит неподвижно, дыхание его сбивается. Мне кажется, я слышу, как в его голове звенят монетами мысли. Мне очень не хочется обидеть его, но подлить масла в огонь надо.
– Ты же беден. Службой мне или Ильиничам ты сколько лет к богатству идти будешь? А то все можно за один раз!
– А сколько там?
– Врать не буду – не знаю. Помоги мне и Анне из замка сбежать, на нас все свалят. И исчезновение казны тоже. Я думаю, что сундучок особо искать не будут. Вряд ли о нем королю доложили.
– Если был сундучок?
Я пожимаю плечами.
– Княже, а ты не блефуешь?
– Не знаю такого слова. Что оно значит?
– Боюсь я.
– Ты? Боишься? Ни разу не видел тебя испуганным.
– Ты меня вообще не видел, ни разу, – уточняет Одинцовский. – Ладно. Сам я ничего думать не буду. Твой план, мое исполнение. Замок ты лучше меня знаешь. И я еще подумаю, разузнаю, что к чему. Если казны нет, идти тебе под венец в пятницу, князь. Если найду, считай, купил ты свободу, себе и крале своей.
– Слово чести? – ухмыляюсь я.
– Слово чести! – серьезно отвечает Одинцовский.
Я киваю, но разговор закончить не спешу. Жду.
– Чего еще?
– Ты бы мне Савелия отыскал, а? – прошу я, не надеясь на удачу.
Теперь я слышу голоса посадских, значит, мы уже в Велиже. Прибыли.
– Не возвращался в Березуху твой дядька. Мне б сразу донесли, если б кто его увидел.
Ворота замка со скрипом отворяются перед нами.
В углу двора над всей окрестностью возвышается Вежа, единственное каменное здание в Велиже. Замковые постройки, двухэтажный дворец и башня, образуют двор, оставляя проход к воротам. Над воротами еще башня, поменьше. Сама стена двуслойная, сложена из массивных старых бревен, между слоями насыпана и утрамбована земля. Внутренняя часть чуть ниже наружной, на стене могут разойтись два воина. Стена стоит на покрытом сухой глиной земляном валу. Высота стены вместе с валом – саженей двадцать.
Когда отец был жив, он следил, чтобы проходы между постройками и замковой стеной оставались свободны. Но сейчас холопы обленились, и в проходе я натыкаюсь на телеги и бочки. Пахнет сеном и крепкой сивухой. Я слоняюсь по замку без присмотра: Ян велел не выпускать меня наружу, и все решили, что этого достаточно. Посох, правда, отобрали. Я слушаю, как холопы болтают разное. Послали за батюшкой в Витебск, потому что мы с Зосей православные. Дречилукский поп-униат сбежал после смерти Стефана, отец Даниил скрывается на болотах. В свите Яна католический монах, но тот не торопится окатоличить жениха и невесту. Интересно, почему.
Я забираюсь на стену, сажусь, свесив ноги, слушаю ругань внизу. Удалось ли мне переманить Анджея на мою сторону? И как он придумает спасти нас с Анной? Часовой проходит мимо несколько раз, потом прогоняет меня вниз. Посох мне здесь не нужен. Я провел в этом замке детство и знаю каждый камешек. Стоило подумать об этом, как я спотыкаюсь и лечу наземь. Моей неуклюжести никто не смеется. Встаю и ощупываю неожиданную помеху. Это веревка, она туго натянута и уходит вверх под углом. Да это же столб для ночного освещения! На нем крепят факелы. Отец опасался пожара и запрещал крепить факелы к стенам. Я двигаюсь по кругу, таких веревок три. Они все натянуты, как тетива. Дергаю одну и слушаю почти неуловимый гул. В моей голове созревает план. Полуденное солнце печет нещадно, и народ со двора разбредается по укромным тенистым местам. Я остаюсь один. Знать бы, куда смотрит часовой: на меня или наружу, в город? Брожу по двору. Несколько раз падаю, щупаю вокруг себя: ищу камешек поострее. Нашел. У коновязи стоит лошадь, запряженная в телегу. Я чую, как она потеет, отвязываю постромки. Лошадь тут же уходит к колодцу пить оставленную в ведре воду, телегу тащит за собой. Я забираюсь под телегу и суетливо тру острой стороной камня веревку, придерживающую факельный столб. Волокна поддаются неожиданно легко, но я не перетираю их до конца. Завершу ночью, когда попрошусь в отхожее место. Столб рухнет, всего-то пара движений осталось. Поднимется суматоха, во время которой Анджей спасет нас. Я вылезаю из-под телеги и иду в тень. День тянется долго.
До самого вечера я сижу на бревне у замковой стены. Жарко. Если не двигаться совсем, то почти не потеешь. Пот на лбу засыхает.
Наконец на двор въезжает ватага всадников. Пахнет ладаном. Я слышу топот копыт, ругательства, стук колес то ли телеги, то ли и вовсе кареты, голос Анджея. Он провожает важного гостя в Вежу. Охрана спешивается и разбредается: кто укрывается в тереме, кто уходит в посад. Я снова остаюсь один. Одинцовский возвращается во двор, как ни в чем не бывало садится рядом.
– Ну что, князь, привез я попа.
Я криво ухмыляюсь. Анджей наклоняется ко мне и шепчет:
– Надумал чего?
Мне кажется, или в его голосе слышна насмешка?
– Да, – отвечаю я и чешу переносицу под повязкой. – Ночью начнется суматоха, коней держи наготове.
– Убивать придется?
Он что, издевается надо мной? Стараюсь говорить спокойно:
– Надеюсь, нет. Где комната Анны, знаешь?
– А где хранится казна, знаешь? – парирует Одинцовский.
– А где мои братья?
– Плохие новости. В Велиже твоих братьев нет. Арестовали их по пути в военный лагерь. И с тех пор держат то ли в Жижецком замке, то ли в Торопце. Тяжело тебе будет их освободить.
Он сказал «тебе» – нет, не на моей он стороне, предаст! Я замолкаю, но Анджей читает мысли.
– С девкой я тебе помогу. Ян Романыч хочет послать меня за инквизицией в Вильно. Как думаешь, зачем?
– Бесов лесных изгонять?
– Не ерничай. Девку твою русскую пытать будут. Почему в бою с нечистой силой, где две ватаги воинские костьми легли, она невредимой осталась?
– А ты что скажешь?