– Как я тебя люблю, Юра! – шепчет она и зажимает свою руку ногами, прячет в промежности.
Для меня это повод спустится ниже, мне не хочется разговаривать про любовь. Сосок я ласкаю ртом, второй – пальцами. Анна дышит так, словно вот-вот потеряет сознание. А я нахожу еще одну родинку у пупка. Здесь кожа настолько гладкая, что так не бывает! Еще ниже появляется шелковый пушок. И новый запах. Девушка высвобождает руку, чтобы отпихнуть мою голову. Я ловлю ртом ее пальцы, тонкие запястья. Они такие маленькие, что, наверное, прозрачные. Эх, будь у меня зрение! На правой руке у нее золотая цепочка, подаренная отцом, я прохожусь под цепочкой языком. Сил спихнуть меня у Анны не хватает, а я достаточно силен, чтобы развести ее ноги плечами так, что она не может их свести. Вялая борьба прекращается, когда я касаюсь ресницами тонкой кожи под пупком, дразню ее так же, как любит делать она. Анна сдается и подставляется моему рту сама. Ее лодыжки такие тонкие, что я пробую сомкнуть пальцы вокруг них. Одна нога взмывает вверх, и я могу поцеловать икру, а вот и вторая. Я выпускаю обе ноги, которые немедленно охватывают мои бедра, теряю равновесие и наваливаюсь на Анну. Она отзывается стоном.
– Моя!
– Кхе-кхе-кхе, – деликатно покашливают у шалаша.
Я нагой вываливаюсь навстречу отцу Даниилу. Видимо, он приветствует меня кивком головы, забывая, что я слеп.
– Любо мне, милки, как вы здесь живете.
– Чем? – удивляюсь я.
– Что девку, князь, ты не стал портить, а лежите рядышком. Прямо как Тристан и Изольда.
Я густо краснею, мы потеряли счет времени, сколько уже живем в шалаше. Месяц? Или больше?
– Обвенчай нас, отче!
– Как? Прямо здесь? Сейчас?
Я слышу смех Савелия.
– Савелий?! Ты нашел нас!
– Ну без батюшки не нашел бы.
– Располагайтесь! – приглашаю я и широко развожу руками. – Сейчас Анна выйдет, согреет нам поесть.
– Все? Жениться раздумал? – веселится Савелий.
Дядька дразнится, у него хорошее настроение.
– Да не, не раздумал, мы любим друг друга. Чего тянуть? – Я тру лицо обеими руками, и спохватываюсь. – Анна Иоанновна – сирота!
– Мм!
– Сейчас нельзя, – встревает отец Даниил. – На Семена приходите.
Я одеваюсь на ощупь, но уверенно. Мы усаживаемся на поваленный ствол. Появляется Анна, здоровается.
– Ладная… – Дядька чуть не поперхнулся простым словом. – Правда, что княжна?
– Правда, – пищит Анна.
Я делюсь с гостями хлебом, спрашиваю:
– Как нашли нас?
– Спроси лучше, зачем?
Батюшка чавкает, глотает жадно. Оголодал, поди.
– Потом спрошу. Сперва ответьте, как? Наверняка вы не одни нас ищете.
– Многие вас ищут, – уклоняется от ответа дядька.
– Это не Савелий, а я вас нашел, он только лесом покороче провел, – хвастается батюшка. – Да несложно вас найти. Зазноба твоя черноголовая – раз, серебром московским за хлеб платит в Усвятах, где отродясь монет таких не видали, – два. А три – вода. На болоте не так много островов с ключами. Сам посуди, долго ли искать пришлось.
Мы молча едим грибную похлебку с хлебом.
– Савелий, а как ты себя чувствуешь? Выздоровел?
– С Божьей помощью! – отвечает за дядьку батюшка и обращается уже к нему: – Можа, это тебя укусила на болоте тварь божия, ядовитая?
– Ага. А жиды в Витебске помогли лекарствами. От твари божьей, – отвечает Савелий, встает и с хрустом потягивается.
– Все! Здоров я! До другого раза! Пойду осмотрюсь окрест.
– Ильиничи и тебя искали, отец Даниил, – говорю я тихо.
Мне приятно толковать со своим духовным отцом по-взрослому.
– Искали, да не нашли. Скит я тут недалече построил. Богу молюсь.
– Сам? Скит? – удивляется Анна.
Она слушает наш разговор и заодно набрасывает мне на плечи холстину.
– Мир не без добрых людей. Селяне окрестные помогают мне. Со мной молятся. И ты, княже, тоже приходи.
– А не боишься? Что сдадут тебя?
– А чего мне бояться? Ближе к Богу стану…
– А меня зачем искал?
– Ты забыл, что князь?
Голос батюшки становится тверже.
– Не забыл, – отвечаю и вскакиваю, как ужаленный той самой тварью божьей.
– А пошто людишек своих бросил? Меж двух огней они теперь, – спокойно продолжает батюшка.
– Рассказывай, – прошу я и возвращаюсь на бревно.
– Что тут рассказывать? Волки совсем распустились, скотину поедом жрут. Селяне на поля выходить боятся, межи пустеют. Людишки к замкам жмутся, а замки твой батька худые строил. Тесно там.
– К каким замкам? – спрашиваю вдруг севшим голосом.
Я чувствую на своем плече руку Анны, сжимаю ее.
– Езерище ближайший. Кто-то далече уходит, в Жижецк.
– Езерище – это великокняжеский домен.
– Угу, бегут твои людишки к тому, кто сильнее.
– А с другой?
– Че с другой? – замешкался старик.
– С другой стороны.
– А-а-а! Малой Ильинич житья не дает. Веру католицкую заставляет принимать. Гонца за гонцом в Вильню шлет. Хочет земли твои присвоить, мол, сгинул ты.
Отец Даниил с кряхтением поднимается.
– Сам он где? В Дречи-Луках?
– Да, – встревает в разговор воротившийся Савелий. – Пока там. Мы, если братьев твоих вызволять хотим, спешить должны. Зимой война возобновится, вся шляхта местная именитая по зову короля в Торопце соберется.
– Супрац московитов. Ой, что деется? Русские люди и там и тут друг дружке кровушку пускаюц. Тьфу!
Я пробую вспомнить что-нибудь о войне с московским князем, но, пожалуй, давно никаких новостей не слышал. Война началась лет пять назад в землях князей Бельских и года два назад заглохла сама собой. Отец Даниил собирается уходить. Он долго молчит напоследок, а потом говорит тихо:
– За хлеб-соль спасибо. А ты подумай, князь, крепко подумай! Надумаешь что, Савелий проводит.
– Скит похож на овин, но крыша крутая, – описывает мне обитель отца Даниила Савелий. – Колокол на тополе.
– Ишь, даже колокол приволок, – радуюсь я, но пугаюсь и замолкаю.
Вокруг слышно дыхание многих людей. Никто ничего не говорит, обычные звуки плотной толпы. Хрипы, сопение, чавканье и запахи. Множество запахов простых, редко моющихся людей. Скоро яблочный спас, в холодном утреннем воздухе запахи и звуки хорошо различимы.
– Князь-батюшка…
– Не дай пропасть нам…
Жалуются, причитают. Долго и надоедливо. Мне больше не страшно, я раздражен. Такова, значит, княжья доля? Мы пробираемся внутрь скита. Я слушаю, как отец Даниил читает молитву, и думаю. Что я могу? Слепой юноша шестнадцати лет от роду. А они – кучка голодных оборванцев, скрывающихся на болотах. В лесу волки, но пуще волков страшит Хозяин леса. В весках – шляхта. Как выручить братьев? Торопец – сильная крепость с отрядом. Жижецк пожиже, но замок есть замок. Чем я его буду штурмовать? И с кем? Я? Я трясу головой, придет же мысль дурацкая! Дать мзду сторожам… Чем? Вот если бы братьев куда-то везли… Да, собрать ватагу и напасть на обоз в лесу! Хорошая идея. Только зачем королевским сторожам увозить куда-то ценных заложников? Подделать письмо от Казимира? Бред!..
Селяне получают благословление, Савелий оставляет меня наедине с батюшкой, но сумбурные мысли не идут из головы.
– Отец Даниил, научи меня! Посоветуй, как быть? – прошу я и становлюсь на колени.
Батюшка крестит мой затылок.
– А что надумал-то?
– Надо ехать в Торопец, на разведку. Братья там. Мы уверены. С кем? Как?
– Поехали, – неожиданно соглашается старик. – Ты, я, Савелий, любовь твою тоже возьмем.
Я удивленно молчу. Отец Даниил гасит свечи:
– Иконы мне надо добыть, мастерская там ладная. Повод в город проникнуть. А братьев там пошукаем. Я ж и им духовный отец. Даже в застенок, думаю, пустят до них.
– А Анна зачем?
– А ежели что не так пойдет, она тебя выведет оттель.
Торопец больше Велижа. Город обнесен стеной. Внутри целых два детинца: старый и новый. Два года назад прекратились русские набеги со стороны Новгорода, отраженные польско-литовским гарнизоном. Война сместилась в Верховские княжества, часть отряда ушла туда, к Днепру. Но войска на постое оживили торговлю. Много народу входит и выходит в город в базарные дни. Вот и мы въезжаем в Торопец на телеге, полной рогожи. Груз обычный: край наш кормится рожью, а богатеет продажей пеньки и усчины. Все смерды ходят в одежде из этой ткани. А мы, отец Даниил, Анна и я, сидим на бухтах усчины верхом, следим, чтоб не скатились от тряски. Савелий правит.
Наша телега стоит возле лавки, ради которой приехал отец Даниил. Лавка торгует не столько иконами, сколько материалами для них. Пахнет клеем и красками. Савелий уходит пристроить товар купцам и побродить по городу, батюшка – в детинец, проведать заключенных братьев, авось пустят. Я слушаю звуки незнакомого города и понимаю: чтобы слепому изучить улицы и закоулки, понадобится год. Потому я намотал на руку повод и сижу в телеге, сторожу лошадь. Рубища, в которые завернули нас с Анной, противно колются, хотя под конопляной усчиной не жарко и не холодно. Анна сидит, прислонившись к стене, и бренчит гуслями. Я прислушиваюсь. Любимая моя запевает песню, тихо и неуверенно, но мне нравится. Постепенно ее голос крепнет, пальцы увереннее движутся по струнам. Собирается толпа, и звонкий голос моей невесты теперь перекрывает звуки, издаваемые слушателями. Они шаркают, чихают, кашляют, переговариваются, но я чувствую: им нравится песня. Интересно, на ночевку в постоялом дворе Анна напоет сегодня? Нам до смерти надоели ночи под открытым небом, проведенные в компании Савелия и батюшки. И комаров.
Вдруг повод в руке провисает свободно, и стальные пальцы стискивают мое плечо. Я чувствую нож у горла и слышу голос Яна:
– Так и знал, здесь тебя найду, урод! Возле моей панночки.
Я дергаюсь, но только ранюсь ножом. Ян стаскивает меня с телеги.
– Где остальные?