– А он?
– Ничего не сказал. Положил мне лапу на плечо, думал, обмочусь от страха, в глаза глянул и ушел. Я ему вслед: «А договор?» А он по-человечьи рукой махнул и не оглянулся даже. Я вот сейчас думаю, то не благословение ли было?
– Ежели он – нечистая сила, то зачем тебе его благословение?
– Но все-таки? Интересно. Мимо тебя все прошли? Никого не сожрал?
– Да, все.
– Еще середины ночи нет. Видать, дела у Хозяина поважнее есть, чем с нами калякать. Спешит куда-то. Мне еще знаешь что показалось?
– Что?
– Хворый он какой-то, Хозяин. Как будто тяжело ему в этом обличье. Ладно, – обрывает сам себя Андрей и вскакивает. – Может, он тут рядом стоит, ждет с тобой разговора, а я мешаю. Увидимся, брат!
Я остаюсь один. Но тишины нет. Не слишком издалека доносятся как будто бодрые человечьи голоса. Многочисленные. Они то приближаются, то удаляются. Облава! Не одни Друцкие ищут этой ночью встречи с Хозяином леса. Запах карамели обрывает мои мысли. Почти забытое воспоминание. Я срываю повязку с незрячих глаз, и изумрудная дорога передо мной вновь светится зеленым. По дороге идет она. Приближается. Бесшумно. Аромат карамели становится все сильнее. Я встаю с мостика и подхожу к самому краю топи, шарю руками в воздухе.
– Где ты?
Массивный нос тычется в мою грудь, я обнимаю лошадь за шею и зарываюсь носом в гриву. Та самая спасенная мною лошадь, как же я ей рад.
– Зачем ты здесь?
Она не отвечает. Так мы и стоим на берегу Адовой топи, я на твердом берегу, а слепая лошадь там, где стоять невозможно.
Я чувствую, что мы уже не одни. Кто-то еще появляется из леса за моей спиной, отходит в сторону. Потом еще. Я отворачиваюсь, чтобы распознать запах. Псина. Волки! Их становится все больше. Звери ступают тяжело, дышат смрадно, сбиваются в полукольцо вокруг нас. Не атакуют. Наша неподвижная безмятежность словно успокаивает волков. Я слышу, как кто-то массивный ломится сквозь лес, не разбирая дороги, с треском снося небольшие деревья и подминая кусты. От него пахнет так же, как от моей шапки.
– Говоришь, болт был короткий? – улыбаюсь я гостю. – Здравствуй, Савелий.
– Мое настоящее имя – Радогаст, князь кривичей. Каждое полнолуние я оборачиваюсь медведем. Колдуны пробовали лечить меня, да без толку. Я проклят, и меня нельзя убить из арбалета. Здравствуй, Юрий.
– Ты князь? Тот самый? Из сказки? Но почему?
– Тот самый. Люди называют меня Хозяином леса. Но на самом деле я – раб. Здесь я служу.
– Кому?
– Ему!
Савелий фыркает, мотает головой, как большая собака.
– Здесь вход в Ад, а я – страж! Вход для демонов, не для людей. Все просто!
– Постой! У меня еще много вопросов!
– Говори, но тебе стоит поспешить.
– Договор с моим отцом. Он о чем?
– И с твоим отцом, и с отцом твоего отца, и ранее. Простой договор. Они не трогают лес, не осушают болот, а я дозволяю лесной промысел.
– А пропадавшие люди?
– Я же сказал – не уродовать мой лес! – рявкает Савелий, похоже, он встал на задние лапы.
– А волки?
– То мой народ. Они являются по моему зову. Но просто взять и упокоить их я не могу, вековая жажда крови обуяла их. Больно долго они спали. Пока не насытятся, не уснут вновь.
– А разбудил ты их для мести?
– Да. Впутал меня твой отец в свои дела. И чего я согласился нянькаться с тобой? От скуки? Или заметил в тебе нечто большее, чем в обычном мальчишке? Сам не знаю. Но что сделано, то сделано.
– Ты заключишь договор со мной?
– Договор? А зачем он мне? Я хотел каждого из вас на землю опустить, развеять детские мечты. Не знаю, вышло ли?
Я замолкаю, вспоминая слова братьев, а медведь тяжело переступает с ноги на ногу.
– Ты нервничаешь, Савелий?
– Прислушайся!
Голоса загонщиков слышатся все ближе, веселые, звонкие, уверенные.
– Король польский нагнал войск. Прочесывают лес.
– А твои волки? – недоумеваю я.
– Мы их атаковали трижды. Но облавных много, и вооружены они не только железом. У них осиновые колья, сети, а у некоторых и серебряные клинки. Ян Ильинич ученый, знает способы одолеть нас. Я теряю своих. Силы неравны, а оборотни уязвимы и смертны. И волки, и я сам. Будет жаль, если этот ублюдок уйдет безнаказанным. Один он остался.
Сомнения впервые закрадываются в мою душу.
– Ты считаешь, что нужно идти до конца? Мстить?
– Да! Человечество идет вперед, пока люди способны искоренять зло в самих себе и среди своих соплеменников. И смерды, и шляхтичи. Мало ждать, что король своей властью накажет негодяев. Зрителей не должно быть! А месть, кара…
Он замолкает, словно хотел сказать еще что-то, но передумал, заговорил о другом.
– Давным-давно я переступил через законы и обычаи человечьи. Счел себя равным богам. Абсолютная свобода обернулась бесконечным рабством. Мне кажется иногда, что мое наказание бесконечно и потому не может быть справедливо! Знал бы ты, как я устал…
Савелий тоже подходит к краю топи и рычит по-медвежьи, грозно и с обвинением, но последняя нота обрывается мольбой и жалобой.
Испуганная слепая лошадь жмется ко мне, я цепляюсь за нее, чтобы не свалиться в болото, даже волки отодвинулись и притихли.
– Кстати, про договор.
Как ни в чем не бывало Савелий чавкает, поедая что-то пахнущее свежей сладостью.
– Король Казимир конфисковал твои земли. Договор Друцких с Хозяином леса не имеет смысла. Теперь вам предстоит отстаивать свои права в другом месте.
Мне становится грустно. Я по-прежнему цепляюсь за гриву лошади и после слов дядьки зарываюсь в нее лицом. Нет, не плачу, просто жалею себя.
– У меня к тебе просьба. Пока есть еще время и загонщики ищут нас в другом месте.
– Говори!
– Я прошу тебя, Юрий Дмитриевич, спаси мой народ. Возьми с собой туда, куда поведет тебя сейчас она… коняга.
– А ты знаешь, куда?
– Знаю. Не дано никому увидеть преисподнюю и вернуться. То, что вы оба слепы, поможет. А волкам я очи закрою повязками. Я спешу, князь. Соглашайся.
– А ты?
– Я повоюю. Меня не первый раз убивают, и свою последнюю жизнь я продам дорого.
Я слышу, как стая волков приходит в движение. Они по очереди подходят к Хозяину.
– Идем с нами, Савелий, – говорю я.
– Там я уже не Хозяин, – отмахивается Оборотень и замирает.
Незрячими глазами я чувствую его задумчивый взгляд.
– Если суждено мне вернуться, я сам отомщу Ильиничу. А тебе хватит крови. Идем с нами.
Савелий явно улыбается.
– Да будет так, – звучит злорадно его голос. – Я пойду последним.
Голоса и лязг оружия польского войска все ближе. Савелий произносит хрипло:
– Пора.
Одной рукой я держусь за гриву лошади, второй нащупываю на подошедшем волке веревочную петлю на шее и ступаю на изумрудную дорогу, что стелется передо мной. Эта дорога – единственное, что я вижу во тьме, окружающей меня долгие месяцы. Лошадь тянет меня вперед. Я иду, не слышу ничьих шагов, но спиной чувствую дыхание десятков волков. Они с завязанными глазами держат друг друга за хвосты. Им страшно. С каждым шагом мы погружаемся все ниже и ниже. Грунт под ногами твердый. Вода Адовой топи становится все теплее, и, когда она касается моего лица, я не чувствую перехода, границы между водой и воздухом, а продолжаю дышать как обычно. Изумрудная дорога, что стоит перед моими незрячими глазами, наливается кровью, а все вокруг дороги темнеет. И вот уже я веду свою печальную колонну по реке крови.
Замыкающий Савелий сначала скрежещет зубами так, что у меня шевелятся волосы на голове. Идущий рядом волк подталкивает меня. Потом Савелий рычит, воет. Наверное, это я должен был завязать ему глаза, но я не догадался. То, что он видит вокруг, убивает его, убивает страхом. Савелий плачет, скулит и, наконец, замолкает.
– Стой! – Кто-то кладет тяжелую руку мне на плечо, я едва не теряю равновесие, балансирую, как на кочке, теряю и волка, и лошадь. Я слышу, как волки безмолвной чередой проходят мимо меня вниз и вглубь.
И все же теряю равновесие и падаю на спину, но не в воду, а в огонь. Море огня. Чудовищная боль охватывает каждую точечку моего тела. Дыхание останавливается. Я совершаю неимоверной силы рывок вверх, моя голова – на поверхности. Но тут же волна накрывает меня, я переворачиваюсь несколько раз и перестаю понимать, где верх, где низ. «Спокойно!» – велю я сам себе. Вспоминаю, как братья учили меня плавать в Двине. Оцениваю остатки воздуха в груди, сейчас меня должно вытолкнуть наверх. Но боль! Из-за боли вода кажется плотнее обычной. Всплываю спиной вверх, встряхиваю головой, мокрые волосы потрескивают.
Смешок и чей-то невыразительный, лишенный любых оттенков человечности голос:
– К этой боли нельзя привыкнуть…
Новая волна бьет меня в лицо, но я машу руками и ногами и в этот раз не погружаюсь.
– У нее нет конца…
Пробую удержаться на поверхности, мне удается лечь на спину звездой, но боль становится плотнее. Сейчас я потеряю сознание.
– Сознание потерять нельзя и умереть нельзя.
– Почему? – сиплю я.
– Здесь не живут.
Я выплевываю комок обжигающей горло боли. Так все мои трепыхания на пределе сил пусты? Я не могу утонуть?
– Утонуть можешь. Умереть – нет. Не знаю даже, что лучше? – Неведомый голос читает мои мысли.
– Но у меня… – дело! – Фраза слишком длинная, я отвлекаюсь и погружаюсь. Снова борьба за право вынырнуть и глотнуть пахнущего серой воздуха. Так вот какое бывает море!
– Дело? – голос разочарован.
– Месть! – чеканно, как когда-то Савелий, произношу я. – За отца!
– У-у-у…
Мне нужно передохнуть, я ложусь звездой и стараюсь дышать редко и глубоко. Так можно не обращать внимания на волны, перекатывающиеся через меня. Брови, волосы, кажется, сгорели.
Образ возникает в моей голове: на болотной ряске лежит кленовый лист с загнутыми краями, я присматриваюсь, лист становится бумажным, на нем видны буквы. Читаю: «Я, Михаил Олелькович, князь Слуцкий и Копыльский, обещаю одарить за службу верную своего брата названого Дмитрия Друцкого, князя Велижского, градом Витебском и староствами…» Лист письма по краям обугливается и загорается.