Вот и лагерь. Волки образуют за моей спиной подобие строя, никто не лезет вперед, ждут команды. Лагерь осаждающих защищен частоколом, вокруг него таборами стоят обозные повозки. Сонные люди оглядывают нас, кто-то кричит. Я указываю на частокол копьем, и волки живым потоком друг за другом перемахивают через него. У обозников появляется возможность спастись. Я иду вдоль частокола в поисках лагерных ворот, мне не хочется прыгать вслед за волками. Обозники в смятении. Не все из них успели увидеть мое войско, но звуки, которые слышатся из лагеря, не добавляют им храбрости.
– Бегите, дураки! – шепчу я им, кричать не получается совсем, видать, горло мое не скоро оправится от огня преисподней.
Из ворот на обезумевших лошадях выскакивает группа всадников. Они напуганы настолько, что не сопротивляются. Троих из них я сбиваю копьем. Но метать копье в спину тем, кто объехал меня, не требуется – из ворот появляются два волка, которые бросаются в сгустившиеся сумерки. Когда я прохожу в лагерь, там уже не на что смотреть. Бой кончился, началось жуткое пиршество.
Совсем стемнело. Я иду к осажденному замку. Сторожевые дозоры вокруг него мне снимать самому? Тут по обе руки от меня появляются волк и волчица. Волк старый, его шерсть серебрится в лунном свете. Я не успеваю увидеть дозорных, волки убегают вперед. Слышатся крики и рычание, волки возвращаются и снова убегают.
Неспешно обхожу замок вокруг. Непонятно, почему в этом болотистом краю во рву нет воды. Какую ошибку совершили строители? Ночь в разгаре. Волки покончили с едой, им мои намерения непонятны. Бесцельно они жмутся ко мне. Обойдя замок с обратной стороны, я выхожу к началу болота.
Пора упокоить моих помощников. Я бью тупым концом копья о землю. Волки с шелестом укладываются в гигантский черный ком, который застывает и превращается в каменную глыбу. Но что это? Под собственным весом глыба проваливается в топкую землю. Вязнет, я забираюсь на камень и чувствую себя капитаном тонущей ладьи. Со всех сторон выступает вода, я перехожу ближе к замку. Над водой появляется первый сумеречный туман. Сначала он незримой пленкой скрывает то, что происходит на земле, но вот уже ветер отрывает клубы тумана. Я слышу, как шумно льется вода, трещат и падают деревья. Мой волчий камень под землей затронул неведомые пласты, но ни я, ни люди в замке не можем видеть, что происходит вокруг в темноте и тумане. Вряд ли защитники разглядели бойню в лагере их врагов. Я остаюсь у стены замка в ожидании рассвета.
Туман растворяется. Я вижу, что стою неподалеку от тракта на Жижецк. Здесь дорога чуть поднята над уровнем окрестных болот и потому осталась нетронутой. Но по обе стороны замка леса нет, а появились два гигантских озера, заменивших болота. Я прохожу в одну сторону, потом в другую. Красота!
Если обойти замок с другой стороны, где надвратная башня защищает выход на Езерище, дорога тоже не тронута. Ну что ж, замок, зажатый озерами с двух сторон, оседлал тракт с северо-востока на юго-запад, и не обойти его врагу. Я останавливаюсь перед воротами. Между мною и воротами теперь ров, заполненный водой. Какой вход в преисподнюю я должен теперь сторожить? Все скрылось под водой. Конечно, это не Геродотово море, но Адовой топи больше нет.
Со скрипом ворота опускаются и накрывают ров. Я вхожу в замок. Вижу знакомые и в то же время незнакомые лица. Люди падают на колени передо мной, пробуют хвататься за края моего лесного балахона.
– Батюшка князь вернулся!
Они крестятся и не пытаются преградить мне путь. Вот сейчас я птицей влечу по ступеням терема, что стоит посреди замка. Я знаю, что там она. Но шаг мой тяжел, я поднимаюсь медленно.
Второй этаж терема окружен балконом, мне навстречу выбегает маленький мальчик. Он в простой одежде, но не крестьянской, шаг у него еще неуверенный. Я недоуменно замираю, так и не поднявшись на верхнюю ступеньку. Мальчик убегает. Следующее лицо, которое я вижу над перилами балкона, принадлежит мужчине. Темно-русые, чуть тронутые сединой волосы зачесаны широким пробором. Ему требуется время взять себя в руки при виде меня.
– Вот это да! – охает Одинцовский.
Он оборачивается к двери, и на балкон выходит… Это может быть только Анна, я угадываю ее темные волосы под платком. Наконец-то я вижу ее глаза, круглые от удивления, ярко-коричневые. Княгиня огибает Анджея, я поднимаюсь к ним и снова останавливаюсь как вкопанный. У Анны огромный беременный живот, а мальчик прячется в ногах Анджея. Шляхтич и Анна широко крестятся.
– Юра! – жалобно выдыхает она.
– Мы считали тебя погибшим, – говорит Анджей и показывает внутрь терема. – Проходи, Юрий Дмитриевич.
– Здравствуйте.
Я чувствую опустошение, мне хочется убежать и навсегда скрыться в лесу, но я подчиняюсь.
Внутри терем напоминает избу. Никаких украшений, несколько мелких помещений и большой светлый зал с потухшей печью.
– Кто ты, Юрий Дмитриевич? Кто ты теперь?
Анджей явно доволен, что я не испугался крестного знамения. Он усаживает Анну в кресло, подкладывает подушки. Я вижу, что за этими действиями шляхтич прячет смущение. Анна плачет. Я растерян не меньше их.
– Ты уже все понял? Анна теперь моя жена. Тебя не было два года. Здесь много чего произошло!
Два года! Пока я бултыхался и смотрел видения, насланные демоном, прошло два года. Смотрю в пол, хриплю:
– Расскажи хоть что-то, Анджей. – Лишь бы не молчать.
– Ильинич за то, что лес польскими руками от волков-оборотней очистил, заслужил благодарность короля. Вы с Савелием в ту ночь исчезли. Став воеводой, боярин занялся набегами на Русь, нас какое-то время не трогал. Присматривался, не мог понять, в силе твои братья или нет.
– Где теперь братья?
– У дядьев, в Луцке. Все трое. Казимир Четвертый в тот год умер, а сыны его, Ян Альбрехт и Александр Ягеллон, выясняли отношения. Короны польскую и литовскую делили. Говорят, с князем Иваном Московским скоро будет мир. Но на болотах накопилось столько простого люду, напуганного и голодного, что вышли мы из лесу, и Анна Иоанновна повелела замок строить.
– Хорошо поступила. Как настоящая княгиня.
– Я подумала, что раз скит отца Даниила возвести удалось, то и замок получится.
Она хочет что-то добавить, но Одинцовский перебивает:
– В Польше смердов прикрепляют к земле, за магнатами, не дозволяют переходить. Шляхта литовская рада, думают, здесь Ягеллон тоже такие порядки наведет. Сейма ждут. Так что вовремя ты вернулся, князь! Самое время о правах своих заявить.
– Не серчай на меня, Юра. Ради бога! Я сына твоего Дмитрием назвала, как ты хотел.
Я улыбаюсь. У меня есть сын.
– Только он меня тятей зовет, – напоминает Анджей.
– А ты тут как оказался? Выбрал сторону?
Мой голос становится крепче, хрипение и шепот сменяются привычными звуками.
– Я ее давно выбрал, – многозначительно отвечает Одинцовский.
– Андрей нашел серебро, что мой отец в Литву вез. И вот, это все… – Анна обвела руками светелку, – на те гроши построено.
Мне неинтересно говорить про деньги.
– Поля теперь синие.
– Лен сеем, как в Смоленской земле. Ржи мало совсем родится.
Мне хочется обнять Анну, и я делаю шаг к ней.
– Ты чародей? – спрашивает Анджей.
Он встает и пресекает мою попытку.
– Почему ты так решил?
– Ильинич мертв?
– Я победил в честном бою.
– Красивое копье. А его армия?
– Утонула в болоте.
– В болоте? Со стен мы видим озера.
– Ну, значит, в озере. Не знаю, откуда они тут взялись. Можно я с Аней наедине поговорю?
Анджей смотрит на нее, Анна кивает. Одинцовский выходит.
– Где ты был, Юра? Чем кончился твой разговор с Хозяином леса? Он выбрал тебя?
– Нет. Хуже. Теперь я – Хозяин леса.
Я рассказываю свою историю и понимаю, что звучит она как сказка. Если бы не чудесное появление озер, смеялась бы Анна.
– Что мне теперь делать, милая? Зачем я здесь?
Она раздумывает, подперев щеку рукой.
– Я тогда на болоте погибала. Все Богородице молилась, благодаря ее заступничеству не замерзла тогда и ветку не отпустила. Верю, это она мне тебя направила. Как мог слепой мальчик пройти через топь и меня выручить? Без чуда не обошлось. Потом, после болота, долго я думу думала. Почему Богородица заступилась за меня? А потом, когда ты меня женой назвал и братьям своим представил как хозяйку, как княгиню, тогда и поняла. Вот люди Бога просьбами своими мелочными теребят, а Господь – он, наверное, занятой. И дела у него посерьезнее, да и поболее их, чем наших. Мы и представить не можем, но все молимся ему, надоели, наверное. И вот я так сужу. Господь, заботясь о нас, дает нам холст и краски, глину и мастерок, кому что. А потом с небес глядит, как-то мы дарами его распорядимся? Что мы создадим во славу его? И собрала я людей княжеских новый замок строить, лучше прежнего, чтобы от лихолетья укрыться. И получилось ведь! Вот ты возвратился, так и вода из болот во рвы пошла. Опять чудеса Божьи.
– Но у меня больше нет задачи. Бессмысленно сторожить лес и залитый озерами вход в преисподнюю.
– Придумай, как распорядиться новой жизнью во славу Божью, – говорит Анна и смотрит на копье, что я прислонил к углу.
– А мы? Мы с тобой?
Ее глаза наполняются слезами. Она встает, опирается на мою руку.
– Ступай со мной.
Я послушно иду за ней к зеркалу, украшенному зелеными портьерами.
Анна прекрасна. Она плавно переставляет ноги, не просто шагает – плывет. Каждый ее вздох посвящен будущему материнству. Ее фигура кажется неуклюжей, но я умиляюсь и в отражении в зеркале любуюсь ею. Тонкие пальцы, сомкнутые на животе. Шея, где в самом низу пульсирует жилка. Анна смотрит в сторону, я веду глазами за ее взглядом – туда, где оставил копье. Но пуст угол. Испуганно оборачиваюсь – нет, копье на месте. Копье просто не отражается в зеркале. И я тоже не отражаюсь. Я рукой трогаю неумолимую холодную поверхность и вижу только плачущую Анну. Ошибки быть не может. Ее отражение – единственное.