– Потом?
– Кто-то выкрикнул: «Энн!» И девушка со светлыми волосами, ждущая поезда в нескольких метрах от меня, оступилась и упала на рельсы, в тот самый момент, когда поезд стал подходить к перрону. Она погибла… на моих глазах. Я не смог отвести взгляда… Я словно оцепенел, не в силах сдвинуться с места, или хотя бы отвернуться… или закрыть глаза…
Сидевший перед Освальдом психиатр тяжело вздохнул, откинулся в кресле.
– В последнее время ты был в плену своего подсознания, Освальд. Этот трагический несчастный случай сильно отразился на твоем восприятии реальности. Он запал тебе в душу, врезался, как игла, как опухоль, обрастая новыми деталями, видоизмененными твоим разумом. Наши беседы все более продуктивные, и это хороший знак. Рано или поздно, нашими общими усилиями, ты вылечишься. Альтер-реальность исчезнет, позволив тебе вернуться к нормальной жизни…
– Это странно, – задумчиво произнес Освальд, отстраненно изучая свои руки. – Ведь я очень хорошо помню, как договаривался с Энн о встрече.
– Такие воспоминания всегда ложные, – деловито кивнул психиатр. – Любое приключение начинается с предыстории. Так уж повелось, и твой разум, посчитав это обязательной и логичной деталью, позаботился о том, чтобы обеспечить тебя ею…
– Наверное, вы правы, доктор… Просто кое-что не дает мне покоя, и это кочует от одной нашей беседы к другой.
– Не стесняйся поделиться со мной своими переживаниями, Освальд.
– Мне интересно, почему у невероятного путешествия в глубинах подсознания предыстория есть, а у нашей с вами реальности ее как не было, так и нет.
– Выдуманная жизнь вытеснила из памяти ту настоящую, который ты жил, Освальд, – объяснил психиатр. – Ты представил, что погибшая девушка – твоя дочь, и это заставило тебя переживать сильнее, ощущая некую вину за то, что предотвратить было невозможно. Ужасный незнакомец, убивший ее, с горящими глазами, – не что иное, как поезд, который послужил причиной гибели несчастной девушки в реальности. Тоннели и подземка, темный поток воды, твои переживания и страхи переплелись с воспоминаниями, и ты никак не найдешь из них выход, блуждая, как в лабиринте…
Скрестив на груди руки, будто сомкнув панцирь, Освальд молча выслушивал сидящего напротив врача. Каждое его слово казалось прописной истиной, оспорить которую он был не в силах. И все же волнение не утихало.
– Ах вот ты кто такой! – рванувшись вперед, крикнул он.
– Прости, что ты сказал? – переспросил психиатр.
Не говоря больше ни слова, Освальд кинулся на него, схватив собеседника за горло. Тот закричал, бешено сопротивляясь, но Освальд сдавил его глотку настолько, что крик быстро утих.
Быстро оглядевшись, убийца убедился, что находится все в том же подвале, держа за горло оборванца, светящиеся глаза которого замигали, будто рождественская гирлянда, и потухли.
– Думал обхитрить меня?! – заорал Освальд. – Думал, не увижу твоей мерзкой сущности?!
Намереваясь, наконец, покончить со своей немезидой, Освальд вонзил пальцы в круглые мигающие глаза, с силой вырвав их и зажав в кулаках. Незнакомец задергался в предсмертных судорогах, захлебываясь и корчась. Когда же он замер, пульсирование прекратилось, а реальность буквально обрушилась Освальду на голову.
Освальд очнулся на тротуаре. Открыв глаза, он увидел Энн, склонившуюся над ним и смотрящую с неописуемой тревогой. За ее спиной мелькали огни «Скорой помощи», а вокруг крутились медики. Один из них аккуратно приподнял пострадавшему голову.
– Чуть было вас не потеряли, – произнес врач. – В такую жару сердечникам лучше сидеть дома… Уж поверьте.
Освальд приподнялся на локтях. Ему хотелось обнять дочь, но не было сил.
– Надо было перенести встречу на другой день, – не удержавшись от слез, проговорила Энн.
Дарья ЗарубинаТайна университетской библиотеки
«А Микеланджело не испугался бы», – шепнул внутренний голос.
Под ногами уходило во тьму черное горло канализационного колодца. В его глубине виднелась железная лесенка. За долгий лестницын век ее красили и в сигнальный красный, и в хорошо заметный в темноте белый. Сейчас ступеньки облупились, выцвели, и лесенка казалась наспех собранной из полуобглоданных костей.
Кирилл моргнул – и ступеньки вправду превратились в каскад шатких костных перекрестий, уходящий во тьму, но уже не колодца, а старой серебряной шахты под храмом Костница в чешском Седлеце. Он сам никогда не был там – но память, не его собственная, чья-то чужая, доверенная ему на хранение, берегла воспоминания об украшенных черепами сводах. Кирилл почувствовал, как расстояние сжалось, соединив подобное с подобным, тьму с тьмой, прах с прахом, ступени со ступенями. Ему показалось, что из тьмы на него глядят пустыми черными глазницами желтоватые черепа, зовут побродить по страшной, украшенной костями церкви, шепчут: «Мы победили смерть. Мы эпоха. Мы память. Мы время…»
Сзади раздались шаги. Зачарованный игрой древней магии, Кирилл совсем забыл о преследователях. Он огляделся, ища хоть какое-нибудь оружие посерьезнее обломка гимнастической палки.
Палку он прихватил в спортзале, чтобы выбраться в окно, потом сломал, пытаясь заблокировать ворота. Но ни высокие окна, ни ворота не остановили чужаков.
Медлить было нельзя. Микеланджело бы не медлил. Теперь Кирилл знал это так ясно, словно прочитал мысли великого скульптора, которого раньше считал черепашкой-мутантом. А может, сам Микеланджело влез в голову Кирилла и толкал его сейчас в черную темноту шахты.
«Это все кристалл. Нельзя терять связь с реальностью. – Кирилл сел на асфальт и спустил ноги в люк. Устроил палку так, чтобы та удержала, если он промахнется мимо ступенек. – Глупо бояться. Вся история мира состоит из тьмы и костей. Лучшие здания строились на костях».
Он вынул из-за пазухи цепочку, на которой покачивался грубовато сделанный бронзовый кулон со слабо мерцающим золотистым кристаллом.
Шаги замерли совсем рядом, за углом. Преследователи потеряли свою жертву, но кристалл притягивал их, звал.
Кирилл сунул кулон в рот, крепко сдавив зубами цепочку, и соскользнул в люк, уцепившись руками за палку. Правая нога нашла опору. Пространство сворачивалось вокруг него, сжималось, послушное воле кристалла. От этого ощущения волоски на коже вставали дыбом.
Балансируя на верхней ступеньке лестницы, Кирилл попытался сдвинуть на место тяжелую крышку, которая уже не была сплошной – в ней появились отверстия, через которые лился свет фонаря.
«Вес крышки люка от пятидесяти до ста килограммов», – подсказал внутренний голос.
«Я не смогу, – подумал Кирилл. – Даже легкий люк тяжелее меня на пятнадцать кило. Правильно бабушка Нона говорила, есть надо больше».
«А Микеланджело бы смог», – язвительно сказал внутренний голос.
Старик с именем ниндзя-черепашки, засевший в голове Кирилла, заставил его поднять голову и посмотреть на люк. В отличие от него говорить с Кириллом чугунная крышка не умела, а может, не хотела, считая: либо сам поймет, что от него требуется, либо и спасать такого бестолкового не стоит.
Кирилл понял.
Он положил палку поперек отверстия люка, с трудом заставил край крышки наползти на дерево, а потом прокатил чугунный круг на палке, как на колесиках. Потом, стараясь не придавить себе пальцы, высвободил сперва один, потом второй конец палки. Крышка легла на место.
Кирилл остался в полной темноте…
Мне очень стыдно признаться, но в эту жуткую историю Кирилла впутал я.
Зовут меня Егором Сергеевичем. Я детский писатель. Обычно я стараюсь не говорить никому об этом, потому что назвать себя писателем – все равно что сообщить, что ты фотограф или кинорежиссер.
Сами знаете, как это бывает. Стоит человеку услышать, что рядом с ним фотограф, как он тотчас выпрямляет спину и принимает позу, в которой хорошо, по его мнению, выглядит. Словно у фотографа в каждом кармане спрятана камера, и стоит собеседнику зазеваться, как фотограф тотчас выхватит ее и снимет зазевавшегося в самый смешной момент.
Узнав, что собеседник – кинорежиссер, окружающие тотчас начинают неестественно улыбаться, размахивать руками и говорить грудным театральным голосом, словно ждут, что кинорежиссер тотчас впечатлится и позовет их сниматься в новой кинокартине.
Если же человеку встречается писатель, то человек тотчас начинает старательно выбирать слова и стараться как можно меньше двигаться. Потому что всегда есть угроза, что писатель все это запомнит, а потом использует в следующей книжке, где выведет человека дураком или злодеем, книжку все-привсе купят и станут про человека плохо думать.
Стоит ли говорить, что на самом деле все это не так. И память у писателей не такая хорошая, как им бы хотелось. И даже самую замечательную книжку про дураков и злодеев купят далеко не все, поэтому в обычной жизни писатели работают, как правило, на какой-нибудь не очень писательской работе, например, врачами или астрономами. Детские писатели больше других любят две вещи – подумать в тишине или поговорить с кем-нибудь о книжках, поэтому чаще всего работают там, где это разрешается делать без ограничения. Например, в библиотеке.
Я детский писатель и работаю в библиотеке, но не детской – там совершенно невозможно сосредоточиться и подумать, – а во взрослой. Я работаю в библиотеке одного технического университета, где мне очень нравится. Раньше, когда я был моложе и больше любил обсуждать книги, чем думать в тишине, я работал во многих других местах. Был токарем, школьным учителем, таксистом, даже дворником. Но когда я понял, что перестал быть молодым, решил, что теперь непременно стану библиотекарем.
Я помнил, как в детстве бабушка в каникулы приводила меня к себе на работу, на кафедру иностранных языков, где всегда было шумно и все разговаривали, но почему-то не на иностранных языках, а только по-русски, зато очень быстро. Я уже тогда был немножко писателем, потому что любил думать в тишине, поэтому бабушка отводила меня в читальный зал и сажала с книгой за крайний стол у окна, под раскидистую пальму. Там я читал и думал. Иногда ко мне подсаживались студенты и спрашивали, что я читаю и что думаю о прочитанном. Мне нравилось, что им интересно то, что я думаю, и я думал все тщательнее и старательнее и рассказывал все интереснее. Они хохотали и называли меня смышленым парнем, что мне очень льстило. На шум выходила суровая женщина в бордовом шерстяном платье и, поджав тонкие губы, грозно смотрела на нас через толстые очки в стеклянной оправе, и все как по волшебству замолкали и опускали глаза, делая вид, что читают.