Почему я не полетел официально? Потому что нет у нас таких библиотекарей, которых формально допустили бы до полета. Таких не берут в космонавты. Да и не было у нас несколько лет на подготовку своего космонавта. Так что только хитростью. Но кому надо, был поставлен в известность. Все эти «звонки от уважаемых людей» – наших рук дело.
Альфред хмыкнул:
– То есть директор НАСА не относится к тем, «кому надо»?
Вадим улыбнулся в ответ:
– Я тебе больше скажу: даже американский президент к ним не относится. Но это не так важно. Важно то, что наши враги есть везде. Даже тут достали. Затем я здесь и нужен – охранять кристаллы.
– Я вот не могу понять, – вмешался Олег. – Если кристаллы так важны, почему их не хранить в каких-нибудь более надежных местах? Библиотеки – это же мишень! Прямо красная надпись: «Искать здесь!»
– Увы, кристаллы нельзя надолго выносить за пределы библиотеки. Говорят, это ограничение ввел лично Тот. Спасает только то, что кристаллов меньше, чем библиотек. Они есть не везде. Поэтому надо сделать так, чтобы Лех поверил, что здесь ничего нет, и мне нужна ваша помощь.
– Что надо сделать? – отчеканил американец.
– Он очнется и будет помнить, как раскидывал книги. А вот как мы его поймали – уже нет. Поэтому давайте поставим его так, как он стоял до удара. Пусть он и дальше будет их раскидывать, я потом подлатаю. А все кристаллы я отдам кому-то из вас, и пусть он встанет за спиной поляка. Лех ни за что не догадается.
Альфред просиял:
– Для любого американца это честь – спасти человечество!
Когда за Лехом прибыл очередной «Союз», Вадим подошел к Олегу.
– Слушай, как же теперь быть? Мне позарез надо остаться. А запереться в библиотеке я уже не могу.
Олег засмеялся.
– Скажу по секрету: ты мог запереться только в первый раз. Сразу после этого я немножко подправил схему замка, чтобы его в любой момент можно было открыть снаружи. Я же инженер по образованию.
Вадим уставился на космонавта:
– Вот как… Так почему же ты меня не сдал?
Олег прищурился.
– Да потому что, Вадимка, в этом мире есть что-то поважнее инструкций. Ты напомнил мне меня же лет тридцать назад, молодого и настойчивого. Меня ведь сначала не взяли в отряд космонавтов. Сказали: не годен, и все тут! Но я пробивался. Сдавал заново нормативы. Тренировался. Подтягивал здоровье. И вот я здесь, уже третий раз. Твоя настойчивость меня впечатлила. Не каждый решится без страховки подняться в космос. Это многого стоит, поверь. Я сразу понял: раз ты здесь – значит, так надо. И плевал я на инструкции, если они против тебя.
– Спасибо, Олег. Но что теперь?
– А теперь – марш в библиотеку и запрись там!
Улыбка растянулась на лице библиотекаря, и он не заставил себя долго ждать.
Лех тем временем вошел в «Союз», который готовился к отстыковке, и подсел к иллюминатору. Поляк достал спутниковый телефон и начал набирать сообщение: «Миссия завершена. Проверил все книги, пока библиотекарь выходил. Кристаллов не обнаружил. В самый последний момент за спиной оказался этот американец, но он не успел помешать».
С чувством выполненного долга он нажал на кнопку «отправить», и его слова полетели радиоволнами на геостационарную орбиту, чтобы вернуться оттуда на Землю к начальникам поляка. Через пару минут пришел ответ: «Отлично. Космическую миссию закрываем. Говорят, тотовцы готовятся открыть библиотеку на Южном полюсе, на станции «Амундсен-Скотт». Будь готов!»
Лех несколько раз перечитал сообщение, не веря своим глазам.
Потом он тяжело вздохнул и закрыл глаза.
Мария ПономареваДругие идут
– Собрание сочинений Ленина, – прошептала ба и умерла. Перегорела, как лампочка – цок – и все, погасла. Рука еще теплая, но ба уже далеко.
– Дядь… Дядь Сань! – крикнул я, и он услышал; хлопнула кухонная дверь, страшно, будто гром ударил. Эхом отозвалась калитка, с улицы донесся голос матери:
– У нее сердце!
Запахло солярой и навозом, навозом – с телятника, солярой – от дядьки.
– Ты, Лелик, иди, – сказал он, – ща орать будет.
Мать глядела мимо. Я поздоровался с Яной Яновной, деревенской медсестрой, и вышел на крыльцо, в сумерки. Дышать стало легче. От земли пекло, но на Пустошь уже опустилась ночь – прозрачная и холодная, как колодезная вода.
Следом на улицу выбежал Лем. Ему в этом году исполнилось пятнадцать лет, мне тоже; он был старый толстый кот, а меня все еще звали Леликом.
– Мя, – сказал он и уставился в небо. Там что-то летело в сторону космодрома, мигая и посвистывая. Луна висела низко – бледная, вот-вот растает. С речки Емцы полз туман, густой и грязный, минуя овраги, глотая кусты и заборы, путался в траве, но полз, упрямо, будто кого-то искал.
Стрекотали кузнечики, одинокой звездой у сельпо горел фонарь.
Завыла мать, Лем испугался, дернул в кусты. Мне тоже захотелось – но не в кусты, а на Марс.
Когда мать, наконец, умолкла, а следом – окрестные псы, я услышал бряканье посуды. Возвращаться в дом не хотелось, и я заглянул в окно.
На кухне хозяйничал дядь Саня, искал заначку. Глаза пустые, руки дрожат, лицо будто маска, и рубец на виске, обычно белый, покраснел.
«Не сегодня», – подумал я. Дядька мой и трезвый был дурак, а хлопнет сивухи – космический; хвать за ружье, и ну бить пришельцев.
Двустволка лежала в сарае.
«Утоплю!» – решил я и вышел на дорогу.
В кармане ожил мобильник – его бы тоже в реку, и забыть.
«Сдох?» Нет, пришла эсэмэска. «Я устала, нам нужно расстатся», – написала Дина, когда – неизвестно.
Пустошь располагалась где-то на полпути к Концу Света, дальше был только космодром, в болотах. Связь здесь почти не ловила. Динка могла написать мне день или два назад, а эсэмэска пришла только сейчас.
День или два назад я бы ответил, но не сегодня.
«Я устала, нам нужно расстатся», «расстаться» – без мягкого знака.
С мягким знаком или без – это был фундаментальный вопрос в деревне Пустошь, название ее писали и так и этак, как правильно – не знал никто.
В деревню меня сослала мать – на лето. Закончил восьмой класс кое-как, с тройкой по химии, и она уселась на метлу:
– Без Интернета, без игр! – Забрала смартфон, а взамен дала «нокию-кирпич», самое древнее, что нашла.
В этой глуши я был чужаком. Городским, из Архангельска. Ба тоже, но из Питера, тогда – Ленинграда, в Пустошь приехала в семьдесят третьем беременная, с маленьким сыном, уже вдова.
– Газ и спичка, – говорила ба, если спрашивали о деде. Она не любила вспоминать, но, конечно, помнила. Шрам дядь Сани, от виска до подбородка, был оттуда – из семьдесят третьего.
Злость прошла, я передумал топить ружье. У сельпо свернул к деревенскому клубу. Там библиотекарем работала ба. Я знал, где ключи. Но они не понадобились.
Дверь стучала, открытая настежь. В окнах мелькал зеленый свет.
«Грабители?» – звучало нелепо даже в мыслях. Деревенские не святые, воруют удочки, пилы и морковь, но чтобы книги – никогда не слышал. И что воровать? Никаких рукописных реликвий. Брэдбери, Манн и Толстой.
Я шагнул в темный тамбур.
«Дом мой там, где моя библиотека» – прочел на внутренней двери и толкнул ее. Свет мелькнул и замер.
Вор не был человеком. Тонкий с единственным зеленым глазом.
Я вскинул ружье и крикнул:
– Стой!
Стрелять я не умел, но Зеленый Фонарь об этом не знал.
Минуту мы стояли, остолбенев, потом он моргнул, и по глазам ударила вспышка. Грохнуло, запахло паленым.
Когда я смог видеть, зал уже опустел.
«Какого?» – пронеслось в мыслях. Страх пришел позже. Я запер дверь на щеколду и крепче сжал ружье. Хотелось убежать.
«Призрак? Леший? Чужой?» – перебирал я. Но призраки ходят сквозь стены, нечисть не умеет читать, а пришельцы – пьяный бред дядь Сани. Все – бред!
Страх пропал. Я огляделся. Здесь ба научила меня азбуке, здесь я открыл «Остров сокровищ», «Кладбище домашних животных» и «Марсианские хроники». Дверь сельской библиотеки вела в другие миры, сначала в дождливые дни, но только сначала. Это был и мой дом тоже, не только дом ба.
Я остался сторожить, всю ночь бродил из угла в угол, гадая, кто такой Зеленый Фонарь. Сумасшедшие мысли бодрили, но под утро сон все же победил.
Разбудил меня ужасный крик:
– Лелик, открывай! Отрой сейчас же! – Мать колотила в дверь. Голос дрожал. Задвижка почти отвалилась.
Я впустил ее, и она наотмашь ударила меня кедами.
– Ты ушел босиком! – сказала, сунув обувку мне в руки. Я глянул вниз – и правда.
– Забрал ружье! – Мать почти плакала. – Ты жив?! – Хмурая и лохматая, она вцепилась в мою футболку.
Кое-как до меня дошло:
– Подумала, я того? Самоубийца?
– Ружье! – сказала она.
– Прятал от дядь Сани. – Я отступил.
– Прятал? А почему не вернулся? – Мать отпустила.
– Не хотел видеть ба, – признался я, вроде соврал, а не соврал. Мать густо покраснела и спросила:
– Ты видел?
Отвечать не хотелось. Да и зачем? Наверняка дядь Саня все рассказал.
В зал вошла девчонка, белобрысая, с красным зонтом.
– Открыто? – спросила она, с интересом глядя на двустволку за моей спиной.
– Нет, – сказала мать.
– Да, – сказал я, и мы переглянулись.
– Ладно, – мать отступила, – но потом домой! Ба… – она запнулась и прошептала: – Ба увезли.
Думала, мне станет легче, но ошиблась.
– Здесь опасно? – спросила девчонка, когда мы остались наедине.
– Нет. – Я сел за стол. – Если ты не просрочила книгу.
Она хмыкнула, смешно поджав губы.
– Тебя как зовут? – спросил я.
– А ты не помнишь? – Девчонка протянула мне что-то ужасно многостраничное. «Улисс» – прочел на обложке, подумал – «сумасшедшая», и посмотрел на нее.
Блеклая, будто выгоревшая на солнце, лупоглазая и остроносая, кого-то девчонка напоминала, но кого?
– Соня Говорова, – представилась она, скрывшись за стеллажом.
«Соня-Соня-Соня…» – я задумался.