– Твоя, потому что ты ее…
– Написал, – опустив глаза, закончил он за меня.
Еще секунду я смотрел на него, а потом без капли сожаления отвернулся и скрылся за дверью квартиры. Повернув ключ, я выдернул его грубым движением, словно на мгновение возненавидел все предметы, которых мог бы коснуться. Замок привычно щелкнул, закрываясь, и я почти физически ощутил, как звенит вокруг тишина. И это была такая тишина, от которой хотелось кричать или выть.
Прислонившись спиной к двери, я медленно сел и уткнулся носом в колени, почему-то не чувствуя ничего, кроме привычного равнодушия: ни разочарования, ни боли, ни удивления, словно то, что произошло несколько минут назад, не имело ко мне никакого отношения.
Натаниэль? Он оказался даже хуже, чем просто обыкновенным, – именно таким, каким я не хотел бы его видеть. Трус? Шестерка без собственного мнения? Или… нет?
Нет, Натаниэль был одновременно и противоречиво хорошим, настолько хорошим, что мне почему-то на мгновение стало стыдно перед ним за то, что произошло сегодня, как будто, если бы не я, ему не пришлось бы выбирать и сомневаться. Я не жалел о том, что Натаниэль ничего не сделал, чтобы помочь незнакомому и чужому мне. Он был совершенно не обязан что-то делать. Но все равно где-то в глубине души я чувствовал отвращение к бездействию Натаниэля и его непонятному едва уловимому страху. Словно я был на его месте и наблюдал за тем, как мучают кого-то другого.
Неужели я должен был чувствовать сейчас именно это? Еще утром я бы даже не поверил, что встречу того, кого меньше всего ожидал когда-нибудь снова увидеть. Кто бы мог подумать, что я без капли сожаления захлопну дверь перед носом человека, с кем я и мечтать не мог еще хотя бы раз в жизни поговорить лично.
Мне вдруг безумно захотелось выбежать на лестничную площадку (почему-то я не сомневался, что Натаниэль был все еще там) и, посмотрев ему в глаза, спросить, что сейчас чувствует он. Я хорошо представил себе эту сцену и то, с каким отчаянием я бы должен был задать свой вопрос и с какой надеждой ждать, что ответит Натаниэль. Но я отлично понимал, что люди так не поступают: никто не спрашивает у окружающих о том, что нужно чувствовать в той или иной ситуации.
Я перевел взгляд на свое распухшее запястье и вдохнул полной грудью, ожидая почувствовать боль в покалеченных ребрах. Но я не ощутил даже этого. Только солоноватый привкус крови во рту напоминал о том, что со мной некоторое время назад произошло что-то неправильное.
Неужели я недостоин даже боли?
Ну да, такому особенному, как я, достается только пустота.
Я поднял глаза наверх, и взгляд случайно упал на стеллаж, на верхней полке которого отец забыл свои сигареты. Медленно встав, я осторожно достал одну из них из приоткрытой пачки. Удивительно, но я только сейчас понял, что никогда не держал их в руках. Медленно катая сигарету между большим и указательным пальцами, я устало задумался о том, почему отец начал курить после маминой смерти.
Может быть, чтобы заполнить пустоту внутри себя? Интересно, неужели ядовито-сладкий дым действительно может вылечить от боли или, наоборот, избавить от равнодушия.
Подошел к окну и, распахнув его настежь, сел на подоконник. В комнату ворвался ледяной воздух январского вечера. Я почти с удовольствием ощутил, как тело покрывается мурашками от холода, который казался куда приятнее, когда находился снаружи, а не душил изнутри.
Огонек на кончике сигареты вспыхнул и засиял, словно маленькая звездочка, упавшая в мои руки. Я долго наблюдал за тем, как тлеет ее кончик, постепенно превращаясь в серый пепел, сдуваемый и уносимый вместе с редкими снежинками куда-то в бесконечность.
Во мне не осталось никаких сомнений в том, что я хочу попробовать на вкус дыхание этой умирающей звезды. Закрыв глаза, я представил, как мои легкие наполняет горький и невесомый дым. Мне захотелось как в новогоднюю ночь поскорее улететь, взмыв в небо вместе с едва уловимым ветром, уносясь в бесконечность вместе с радостными и свободными снежинками.
Я снова посмотрел на огонек, мерцающий на кончике сигареты. Теперь он казался мне кем-то живым – теплым и разумным. Я подставил к нему ладонь, тщетно пытаясь согреться или хотя бы ощутить тепло. Но ко мне в руку лишь упал пепел, напоминая о том, что все прекрасное не вечно. Я приложил к огоньку указательный палец, заставляя сигарету погаснуть, снова почти не почувствовав боли на месте, где должен был появиться ожог. Посмотрев на покрасневшую подушечку пальца, испачканную серым пеплом, я почувствовал головокружение. В горле резко запершило, и я закашлялся, с трудом вдыхая холодный, внезапно потяжелевший воздух. Комната стала казаться мне расплывчатой и немного не такой, какой я привык ее видеть. Пока я размышлял о том, что именно изменилось вокруг, Фаллен закрыл окно, прогоняя меня с подоконника.
Я сделал несколько неуверенных шагов и зачарованно лег на свою кровать.
Стоило мне коснуться головой подушки, как перед глазами вновь появились картинки сегодняшнего дня: разбросанные тетради, алая кровь, испуганный взгляд Натаниэля.
Сквозь сладковатый туман, окутавший все мои мысли и воспоминания, я вдруг почувствовал благодарность. И если бы сейчас каким-нибудь невероятным образом Натаниэль мог бы услышать меня, я бы сказал ему: «Спасибо. Спасибо, что разочаровал меня. Я ведь правда считал тебя особенным. Но, как всегда, я ошибся. Благодарю, что напомнил мне о том, что людям нельзя доверять, теперь я точно никогда не забуду».
Со временем раны затягиваются. Я снова убедился в этом лично. Кровоподтек на запястье, претерпев серию фантастических превращений от ярко-синего до желтовато-зеленого цвета, теперь постепенно исчезал. А невидимый корсет, стягивающий мою грудную клетку справа, больше не причинял ноющей боли при дыхании.
Я стоял на лестничной клетке третьего этажа школы и смотрел в окно. На улице шел снег, закрывая белоснежным одеялом грязные улицы, уставшие от тоскливо-осенней погоды, наступившей после новогодних каникул. Я не знал, нравится ли мне наблюдать за снежинками, кружащимися над замерзшей землей, или слушать, как они хрустят под ногами прохожих. После встречи с Натаниэлем я вообще перестал о чем-нибудь задумываться, предпочитая безучастно наблюдать за всем происходящим.
Воздух вокруг был пропитан атмосферой напряженного спокойствия, сохраняя в своей памяти тысячи голосов, звучавших здесь совсем недавно. Но сейчас школа уже опустела и теперь словно прислушивалась, отражала эхом каждое мое движение.
Постояв еще немного у панорамного окна, я глубоко вздохнул и спустился по лестнице вниз.
Мое по-весеннему легкое пальто ярко выделялась среди голых угловатых вешалок за железной решеткой раздевалки. Я протиснулся в приоткрытую дверь и сел на скамейку, наблюдая за тем, как мигает на потолке люминесцентная лампа в грязном плафоне. Ее странное пощелкивание было единственным звуком, нарушавшим абсолютную тишину, пока в где-то в глубине школы не послышался трудноразличимый диалог. Я прислушался к голосам, эхом разносившимся по пустому зданию, искажаясь до неузнаваемости.
Еще до того, как говорившие вышли к раздевалке, я уже точно знал, кого увижу, – почему-то мысль о неминуемой встрече с Натаниэлем и Драшовым вызвала у меня только лишь подобие саркастической улыбки. Было безумно забавно снова посмотреть на моего чудесного друга и язвительно спросить самого себя: вы встретились, счастливы?
Естественно, они сразу заметили меня, но я успел первым одарить их презрительным взглядом.
Драшов решил не ограничиваться обыкновенным приветствием, а навис надо мной и протянул на одной ноте:
– Шуууустов.
– Я Шастов, – безэмоционально исправил я издевательски исковерканную фамилию.
– Да пофиг. – Он облокотился на железную решетку и замолчал, словно ожидая от меня какой-нибудь реакции.
Я отвернулся и опустил глаза, поправляя только что надетые шерстяные носки. Как назло, они оказались разного цвета: синий слишком явно контрастировал с салатовым, по ошибке попавшим к нему в пару.
– Носки… шерстяные? – Драшов скривился, изображая удивление. – Ты что, девочка? Ножки мерзнут, принцесса?
Мы одновременно посмотрели на мои потрепанные, явно не предназначенные для зимы кроссовки. Обувь, заранее приобретенная для холодной погоды, оказалась мне настолько мала, что я продолжал носить кроссовки даже в январе. С сожалением окинув взглядом потертости, успевшие высохнуть быстрее, чем остальная ткань, промокшая от снега, я поднял глаза на Драшова.
– М-да, – почти сочувственно проговорил он. – В таких развалюхах носочки-то будут вполне к месту. Скажи, ты ходишь в них с доисторических времен?
Наклонившись, он поднял мои кроссовки, ловко ухватившись тремя пальцами за шнурки.
– Может, стоит их выбросить? – довольно бездарно пытаясь изобразить брезгливость, проговорил он.
Так как никто ему не ответил, Драшов сердито посмотрел на Натаниэля, а потом чуть улыбнулся и, словно нечаянно, провел грязными подошвами в сантиметре от моего лица. Я, отшатнувшись назад, ударился затылком о железную решетку и, морщась от неожиданности, устало закрыл глаза. Голос Драшова внезапно стал звучать как будто немного с опозданием, растворяясь в толще невидимой воды, заполнившей все пространство вокруг.
– Давай подвесим их повыше?
Мне хотелось переспросить: «Кого – их?», но прежде чем я успел задать вопрос, перед глазами, словно фотография, возникла картинка из недалекого прошлого. На электрических проводах, натянутых между фонарями перед школой, висели, зацепившись за шнурки, кроссовки, возможно, похожие на мои. Кто-то забросил их туда, сделав это импровизированное творение современного искусства главной достопримечательностью прошлой весны.
Видимо, Драшов решил воспроизвести нечто подобное и теперь внутри школы.
– Смотри, Голубь! – радостно произнес он, а потом удивительно метко подкинул мои кроссовки так, что они зацепились за верхние завитки железной решетки и повисли высоко над нашими головами.