Не знаю, можно ли было назвать случившееся интересным или важным, но, судя по выражению лица Драшова, мы все явно присутствовали при каком-то по меньшей мере великом событии, способном изменить мир. Я кинул взгляд на Натаниэля, ожидая увидеть подобную реакцию и на его лице, но, к моему удивлению, он не разделял веселости этого торжественного момента, наоборот, напряженно сжав и без того тонкие губы, он с нескрываемым недовольством наблюдал за происходящим.
Мне нравилось видеть, что Натаниэль злится. Не знаю почему, но сосредоточенный взгляд его карих глаз что-то менял: менял в окружающем мире или даже во мне самом. Странно, но каждую секунду с момента нашей встречи мне безумно хотелось подойти к Натаниэлю и спросить его самым язвительным тоном о чем-нибудь важном. Задать любой вопрос и послушать, что он скажет мне настоящему в обыкновенной жизни.
– Ну, Чудик, а теперь лезь, – насмешливым тоном проговорил Драшов, окончательно возвращая меня к реальности.
Я проследил за тем, как он направляет на меня камеру мобильного телефона, настолько равнодушным взглядом, словно ситуация вновь не имела ко мне никакого отношения – я опять был не более чем наблюдателем, находясь в стороне вместе с Фалленом.
Возможно, я бы так и остался стоять, ничего не предпринимая, если бы во мне совершенно внезапно не вспыхнуло давно забытое желание сопротивляться: я почти с удовольствием осознал, что ни за что не хочу предоставлять Натаниэлю возможность спасти меня на этот раз.
Резко отвернувшись, я пошел к выходу из школы, накидывая на плечи свое невесомое пальто.
Мне не было странно наступать в холодный снег, мгновенно превративший шерстяные носки в маленькие сугробы. Именно сейчас, впервые за многие годы, я шел по улице с высоко поднятой головой, перестав быть тенью самого себя. Надо мной и Фалленом кружились легкие снежники, отражаясь в свете вспыхнувших фонарей, но я сиял еще ярче.
Сначала я ощущал только сладковатую горечь победы, как будто представление Драшова внезапно и совершенно неожиданно закончилось аплодисментами в мою честь. Это было вдвойне приятно, потому что единственным зрителем был Натаниэль. Конечно, мне стоило бы язвительно отметить, что во мне оказалось гораздо больше самовлюбленности, чем я мог бы предположить, но в эти мгновения я просто не мог не улыбаться, понимая, что, безусловно, поступил правильно.
Чувство осознания собственной глупости пришло немного позже, когда я сдирал с ног обледеневшие носки. На месте Фаллена я непременно сказал бы самому себе, какой я идиот. И дело не в том, что после такой экстремальной прогулки я имел все шансы серьезно заболеть. Гораздо больше меня беспокоило то, что я совершенно не подумал, в чем мне предстояло ходить по улице. Единственная более-менее приемлемая обувь осталась висеть под потолком школы как знамя моей сомнительной победы.
Дальнейшие перспективы показались мне довольно тоскливыми, поэтому я спрятал замерзшие ноги под одеяло и нахмурился, стараясь не смотреть на саркастически улыбающегося Фаллена. Он снова знал что-то, что было пока не известно мне. Я собирался сердито спросить, что именно его так смешит, но меня перебил звонок в дверь.
– Открой, я слышала, что ты вернулся!
Просьба принадлежала Лере, той самой брюнетке, с которой отец вернулся домой утром первого января. Он познакомил меня со своей подружкой почти месяц назад. В тот день они снова пришли вместе, веселые, с тортом и дорогим шампанским. Наверно, отец даже не вспомнил бы обо мне, но я нечаянно попался им на глаза. Увидев меня, брюнетка сказала что-то и, получив одобрительный кивок от отца, проговорила самым милым тоном, на который была способна:
– Здравствуй!
– Здравствуй, – ответил я безэмоционально повторив ее приветствие.
Отец бросил на меня недвусмысленный взгляд, означавший примерно следующее: «Перестань строить дурачка и говори нормально, или…» Что «или», я не успел подумать, потому что собеседница представилась, а потом засыпала меня вопросами. Ей казалось, что таким поведением она располагает меня к себе. Я же, под взглядом отца, старался выдавить из себя подобие лицемерной улыбки. Впрочем, в первый и последний раз. Несмотря на все усилия, я был не слишком разговорчивым, поэтому от меня вскоре отстали. Я ушел в свою комнату и еще долго сидел там, переваривая разговор, а в моей голове вертелось имя брюнетки – Лера, вызывающее ноющую боль в затылке. Во всем была виновата острая буква «Л», похожая на заточенный наконечник стрелы.
С тех пор брюнетка стала жить у нас. Первое время она относилась ко мне неплохо, пытаясь заинтересовать чем-нибудь или разговорить. Но все темы, которые затрагивала Лера, были безумно примитивными, словно мне было не семнадцать лет, а десять, а интонации совершенно не искренними. В последний раз с настолько фальшивой улыбкой со мной разговаривал бездарный школьный психолог.
Я совершенно не удивился тому, что буквально через пару недель Лере надоело быть со мной милой. Она вдруг сменила приторно-сладкую интонацию на недовольство, а вместо вопросов начала читать мне бесконечные нотации, придираясь буквально ко всему. Обычно она не воспитывала меня на глазах у отца, а делала это в его отсутствие, пользуясь любой возможностью, чтобы рассказать мне, насколько я плохой. Сначала это было даже забавно, но с каждым днем ее обвинения становились все более и более отвратительными. Если я и раньше чувствовал себя лишним, то теперь мне не было спасения даже дома.
Я поплелся в коридор, чувствуя, как тысячи иголочек впиваются в мои многострадальные ноги. Даже не подумав посмотреть в глазок, я повернул ключ в замке и окинул гостя отсутствующим взглядом, ожидая увидеть кого угодно: почтальона, рекламного агента, соседку, подружек Леры или, наконец, просто отца, забывшего ключи. Но передо мной стоял вовсе не отец.
– Привет, – проговорил Натаниэль, зачем-то немного наклонив голову набок.
– Привет, – автоматически ответил я, чуть было зеркально не повторив и его движение.
– Вот. – Он протянул мне прозрачный пакет. – Это твое.
Наверное, мне стоило сказать хотя бы спасибо, но я молча забрал у него из рук кроссовки, стараясь не соприкоснуться запястьями или кончиками пальцев. Мы посмотрели друг на друга и одновременно опустили глаза. Повисла тишина, разделившая нас непробиваемой стеной, но, несмотря на это, мне не хотелось говорить Натаниэлю «уходи», а он не собирался попрощаться.
– Кто там? – Лера выглянула в коридор, вытирая руки бумажным полотенцем, и тут же удивленно замолчала, словно увидела нечто крайне удивительное.
Она смерила Натаниэля недоверчивым взглядом, а потом быстро и довольно бестактно спросила у меня, кто это, не удосужившись даже поздороваться ни с кем из нас. Я собирался произнести что-нибудь язвительное, но, немного смутившись, прикусил язык, потому что единственным внятным ответом, который приходил мне в голову, был: «Это Натаниэль» и мне хватало сообразительности не озвучивать его вслух.
– Он твой друг? – Лера нетерпеливо посмотрела на меня, видимо, считая, что я нарочно не отвечаю на ее вопрос.
Теперь молчать было нельзя. Похоже, это понял и Натаниэль, поэтому мы, не договариваясь, сказали одновременно: «Да», а потом посмотрели друг на друга так, словно сами не поверили в то, что произнесли так уверенно. На лице Леры тоже нарисовалось некоторое удивление. Она явно не ожидала, что ко мне в гости могут прийти друзья, но ее минутное замешательство тут же сменилось гостеприимной улыбкой:
– Ну что ты стоишь в дверях, проходи. – Мы с Натаниэлем не ожидали от Леры такой реакции на наши слова. – Раздевайся-раздевайся. Куртку можешь повесить вон на ту вешалку.
– Он уже уходит, – умоляюще произнес я.
– Уходит? – Лера как будто забыла значение этого слова. – Он же только пришел. Давай проводи друга на кухню. Кстати, как его зовут?
Я проглотил спасительное «Пойдем со мной» и снова промолчал, не зная, что ответить. Только теперь я окончательно осознал, что не знаю настоящего имени Натаниэля. Только дурацкое прозвище – Голубь. Думать мешало колючее раздражение от того, что Лера все время говорила о Натаниэле в третьем лице, как будто его тут не было или он был не в состоянии самостоятельно ответить на ее вопросы.
Словно какая-то глупая проверка для меня.
– Я Николай, – обращаясь скорее ко мне, чем к Лере, приветливо сказал Натаниэль.
Вместо ответа я буркнул тихое «пойдем». Свернув на кухню, мы сели за стол, я на свое привычное место, а Николай напротив меня. Лера достала какие-то незнакомые праздничные чашки и, что-то прощебетав, налила нам чай.
Мне казалось, что Натаниэль хочет что-нибудь сказать, чтобы спасти нас обоих от бесконечной неловкости, но Лера пресекала все его попытки вставить хотя бы одно слово, сам же я даже не пытался участвовать в этом бессмысленном монологе. К счастью, Лерин взгляд вскоре упал на часы, которые показывали без трех минут начало очередного сериала, который можно было смотреть по телевизору в комнате отца, а не на кухне.
Натаниэль размешал в чашке воображаемый сахар и покачал ногой, а я поковырял пальцем шершавый угол стола, украдкой поглядывая на Фаллена, которому все происходящее как будто доставляло огромное удовольствие. Я не мог бы сказать то же самое о себе, но тем не менее мне было больше интересно, чем неприятно.
Кроме того, я чувствовал себя немного странно, когда пытался создать в голове цельный образ Натаниэля. Тот мальчик, который сидел передо мной, пытаясь делать вид, что не хочет поговорить, был совершенно другим и одновременно точно таким же, как при нашей первой встрече, – обыкновенным и, на первый взгляд, гораздо более простым, чем, например, я сам. Но почему-то даже в его молчании было какое-то неуловимое содержание, способное заполнить любую пустоту.
Натаниэль глубоко вздохнул и, зачем-то постучав указательным пальцем по столу, сказал: