Перед глазами больше ничего не плыло, а сам я чувствовал себя как обычно, с той лишь разницей, что мне казалось, что нас с Фалленом засунули в пенопласт, амортизирующий все ощущения и движения.
Это было приятно и немного странно.
– Съешь, тебе станет лучше.
– Нет, – безразлично произнес я, давая понять, что разговор окончен.
Натаниэль догнал меня уже на улице:
– Я думаю, тебе надо поесть.
– Не надо, – копируя его забавную интонацию, передразнил я.
На секунду он опустил взгляд, словно обидевшись, но потом упрямо сжал губы и сказал спокойно:
– Пожалуйста, ты должен.
В его словах было столько решимости, словно убедить меня сделать то, о чем он просит, стало по меньшей мере нашим общим смыслом жизни.
Это было даже не особо раздражающим, скорее Натаниэль напомнил мне Маленького Принца из сказки Антуана де Сент-Экзюпери. Только в нашем случае он не просто задавал мне вопрос, а озвучивал просьбу, да еще с такой интонацией, как будто собирался минимум спасти мне жизнь. Спорить было бесполезно, да и кроме того, у меня не было на это сил.
Я лишь с сомнением посмотрел на сто грамм чистой глюкозы, смешанной с какао и красителями, занудски прикидывая, что со мной будет, если я съем этот совершенно законный нейростимулятор.
И без укоризненного взгляда Фаллена я отлично понимал, что не стоит экспериментировать, но все же зачем-то отломил хрустящую полосочку.
Возможно, я сделал это назло Натаниэлю. Слишком уж очевидно в его взгляде читалась бесконечная уверенность в том, что он лучше всех знает обо всем на свете.
Что ж, добро пожаловать в мир разочарований.
– Скажи, а ты куришь? – без особого интереса спросил Натаниэль.
Мне, конечно, стоило бы лишь отрицательно покачать головой, но я проговорил гораздо более издевательским тоном, чем это заслуживал вопрос:
– Курил. Один раз… – К счастью, мне хватило ума не добавлять «из-за тебя».
Натаниэль совсем не удивился, как будто ожидал услышать от меня именно это дословно.
На самом деле его внимательный взгляд был устремлен вовсе не на меня, а куда-то наверх, и в первое мгновение я подумал, что Натаниэль пытается разглядеть звезды в безоблачном зимнем небе, словно может видеть их даже днем.
Мне захотелось спросить его об этом, но он проговорил почти мечтательным тоном, опередив меня:
– Знаешь, я всегда хотел, чтобы у меня были голубые глаза. Такие, как небо. Такие, как у тебя.
– Мои глаза не голубые. – Я нахмурился, представляя собственное отражение в зеркале. – Они обыкновенные… серые.
– Это не так уж и важно.
Я пожал плечами, делая вид, что соглашаюсь с его словами.
– И ты не скажешь мне, что хотел бы иметь карие глаза? – Натаниэль посмотрел на меня так, как будто эти слова были настолько же очевидным ответом на его признание, как ответ «Хорошо» на вопрос «Как дела?».
Я почему-то рассмеялся.
Все вокруг – неожиданно яркое небо, твердый асфальт, лужи, блестящие тонким слоем льда, и даже мои кроссовки показались мне безумно смешными, не говоря уже о словах Натаниэля.
Я смял в руке шуршащую фольгу от шоколадки и подкинул получившийся шарик вверх.
Он сверкнул в лучах бледного солнца и приземлился точно в мою раскрытую ладонь. Сжав кулак, я огляделся вокруг немного растерянным взглядом, потому что звуки внезапно стали удивительно яркими, а цвета, наоборот, зазвучали громче.
Мне вдруг захотелось поговорить с Натаниэлем, чтобы послушать, какими будут наши голоса в искаженном пространстве. Но теперь уже в моей голове не нашлось подходящих слов, а сам Натаниэль шел рядом молча, делая вид, что мы с ним не знакомы.
В моей комнате было непривычно светло, настолько, что я на секунду зажмурился и прямо с закрытыми глазами сел на компьютерное кресло. Оно оказалось гораздо более мягким и приятным на ощупь, чем я представлял до этого. Мне захотелось радостно сообщить об этом Фаллену, но я промолчал, поймав на себе удивленный взгляд, остановившегося в дверях Натаниэля.
Странно, но меня абсолютно не смущало его присутствие, словно мы внезапно стали хорошими друзьями.
Я покрутился на кресле, успев посмотреть в окно и поймать себя на мысли, что хочу облизать холодное и гладкое стекло.
– А я думал, ты спокойный, – неожиданно произнес Натаниэль с некоторыми сомнениями в голосе, но все ж довольно язвительно.
– А я думал, ты разговорчивый. – Я развернулся к нему и с искренним интересом осмотрел с ног до головы, а потом, рассмеявшись, сказал: – А ты яркий, очень яркий. Даже ярче, чем я, да?
Мне захотелось оказаться рядом с ним, чтобы посмотреть, что получится, если смешать наши цвета. Вытянув вперед руку и оглядев Натаниэля сквозь нее, я проговорил:
– Очень красиво, да? – пытаясь придумать подходящее описание получившемуся невероятному оттенку.
Было удивительно, что Натаниэль не понимает причины моего внезапного восхищения, а так как объяснить ему что-либо я сейчас был не в состоянии, я немного беспомощно посмотрел на Фаллена, словно он мог бы поговорить с ним вместо меня.
Натаниэль настороженно проследил за направлением моего взгляда, а потом удивленно покосился на меня. В его глазах читалось такое недоумение, словно я только что разговаривал с привидением.
– Ты в порядке?
Я кивнул, но Натаниэля, как обычно, уже не волновало то, что я бы ответил. Он подошел ближе ко мне и протянул руку, словно собираясь приложить ее к моему лбу и непонятно зачем измерить температуру.
Резко отшатнувшись назад, я чудом избежал прикосновения, а потом, почувствовав огромное раздражение, сказал сердито:
– Не трогай меня.
Все действия Натаниэля внезапно показались мне наигранными, а яркость – фальшивой.
– Ладно… – Он словно не понял мой внезапный переход от смеха и восхищения к грубости. – Я ведь не…
– Ты нет, – передразнил я. – А я да. И ты мне мешаешь.
Вся комната окрасилась в серо-черные цвета и показалась мне неприятной и отталкивающей.
– Хватит, – расстроенно прошептал я. – Ты все испортил! Ты… ты не умеешь слышать «нет». Прошу, уходи.
Наверно, он хотел поспорить со мной, но я поднял рассерженный взгляд и, посмотрев в удивительно глубокие карие глаза, проговорил сквозь зубы:
– Ты слышишь меня, уходи.
Натаниэль вздрогнул и отпрянул назад, невольно хватаясь руками за виски, словно его голову пронзила внезапная боль.
Усмехнувшись, я отвернулся от него, чувствуя, как кружится и моя собственная голова. Комната снова начала расплываться перед глазами.
И я запомнил только, как упал на кровать, проваливаясь в тягучий сон.
Я проснулся от холода.
Часы показывали без пяти семь утра.
Я не помнил, что мне снилось, и не знал, какой наступил день: вчера или сегодня, был я на самом деле в школе или мне только предстояло идти на литературу и падать там в голодный обморок.
Удивительно, но мне все еще не хотелось есть, зато я чувствовал легкость во всем теле, словно внезапно научился летать наяву.
Это было восхитительное чувство, и, наверное, если бы я был художником, композитором или писателем, то, скорее всего, назвал бы его вдохновением.
Но у меня не было времени на полеты.
Нужно было обязательно пойти в школу, чтобы никто из учителей не вздумал звонить и рассказывать отцу о моем обмороке. Пожалуй, Лера бы и обморок связала с наркотиками, но в те полусонные дни, проведенные мной дома после разговора с ней, я мельком видел на кухне справку о том, что в моих волосах не обнаружены запрещенные вещества.
Кажется, именно поэтому она несколько раз извинялись передо мной. Мило, конечно, но слишком поздно.
Первые три урока я боролся с ощущением, что в кабинет заглянет Натаниэль.
Мне казалось, ему не все равно, что со мной, поэтому он должен прийти. Я хотел, чтобы ему было не все равно, как, например, вчера и, кажется, всегда.
Но Натаниэль не пришел. Совсем.
Сначала я рассердился и даже почти обиделся, а потом просто немного расстроился. Несколько раз я украдкой пытался заглянуть в толпу параллельного класса, но Натаниэля там так и не разглядел, хотя, возможно, он о чем-то говорил с Драшовым, как раз в тот момент, когда я проходил мимо их кабинета.
Так или иначе, мы не виделись с Натаниэлем ни в этот день, ни в последующие. Я не встретил его даже в столовой на большой перемене, куда пришел, кажется, в первый раз со времен начальной школы.
Пара понедельников прошла без приключений, но на самом деле я просто не следил за привычными и безумно одинаковыми днями.
Лера еще раз совершенно неискренне попросила у меня прощения, но я лишь втайне надеялся, что на ее извинениях настоял отец, потому что это значило бы, что ему не все равно, что я чувствую.
Инесса Олеговна снова посмотрела на меня немного сочувственно и спросила уже сильно надоевшее мне за последние недели:
– Как ты себя чувствуешь?
К сожалению, молчать в ответ было нельзя, поэтому я равнодушно проговорил:
– Нормально.
– Хорошо. – Она протянула мне пачку каких-то бумаг. – Отнеси их в 312-й кабинет. Положи на стол, ладно?
Мне ничего не оставалось, как кивнуть.
Дверь нужного класса открылась с громким скрипом, и весь 11 «а» резко повернул голову в мою сторону.
Драшов тут же расплылся в корявой улыбке, и многие уставились на меня по меньшей мере с интересом.
Я же, бессознательно пользуясь представившейся возможностью, постарался найти взглядом Натаниэля.
Конечно, мои поиски не остались незамеченными, потому что Драшов тут же сказал, играя на публику:
– Кого-то потерял? Наверно, меня. Я здесь.
В моем ответном взгляде он, видимо, прочел слишком явное презрение, поэтому заговорил серьезнее:
– Твой лучший друг не пришел? Как жаль. А что с ним случилось?
Я пожал плечами.
– Не знаешь? Как же так? – изображая сочувствие, похлопал глазами Драшов, вслушиваясь в одобрительные смешки одноклассников. – А Голубю, между прочим, плохо. Он в больнице. Может, сходишь навестить его? Нет?