Я резко развернулся и рассерженно хлопнул дверью кабинета, не желая больше слушать трагически-издевательские возгласы Драшова, сливающиеся со смехом за моей спиной.
Я совершенно запутался. И снова единственным, кто мог ответить на мои вопросы, был Натаниэль.
Поэтому, спустя почти три месяца с нашего последнего разговора, я решил написать ему письмо. Пожалуй, мне стоило сказать Натаниэлю как минимум обыкновенное спасибо.
Я открыл новое сообщение и вздохнул, положив руки на клавиатуру, совершенно не представляя, с чего стоит начать.
Простое «Привет. Как дела?» показалось мне слишком пустым, и я добавил к нему «Из-за чего ты попал в больницу?», а потом переделал на «Ты в больнице?».
Получилось слишком много холодных вопросов.
И это были однозначно не те слова, которые я хотел сказать после стольких дней молчания, поэтому я стер все, кроме «привет», и задумался.
Но чем больше думал, что нужно написать, тем сильнее разочаровывался в идее говорить что-то Натаниэлю.
В конце концов я уже собирался закрыть сообщение, но по привычке нажал «отправить». На экране мелькнуло оповещение о том, что письмо будет доставлено, и я закрыл глаза, немного жалея о том, что сделал.
Натаниэль ответил мне не сразу, но все-таки ответил.
Конечно, оказалось, что ни в какую больницу он не попадал, а просто пролежал десять дней дома с обычной простудой. Да, в отличие от меня, он действительно мог заболеть. Как я только забыл об этом?
Странно, но Натаниэль говорил со мной так, будто ничего не случилось, будто мы были хорошими друзьями.
В его словах не было разочарования или равнодушия, словно я все еще не потерял даже части его доверия.
К сожалению, я не мог этого понять.
Наш довольно короткий и внезапно прерванный разговор мы закончили уже вживую, столкнувшись у выхода из школы на следующий день.
Натаниэль посмотрел на меня, привычно наклонив голову набок, а потом произнес довольно безрадостно:
– У меня для тебя есть новость.
– Новость? – эхом повторил я.
– Я буду помогать тебе готовиться к экзаменам, – осторожно проговорил он, стараясь сформулировать то, что должен был мне сказать, в наиболее приемлемую фразу, а потом добавил совершенно обычным тоном: – Ладно?
На мгновение я представил процедуру выбора Натаниэля на роль моего наставника.
Совершенно точно это было безумно унизительно.
Я не сомневался, что натаниэлевский класс, а может быть, и мой тоже, получили отличный повод поиздеваться.
Но самым отвратительным было то, что мы оба знали, что, в принципе, теперь была моя очередь смеяться.
Я мог бы с легкостью сказать ему, что не собираюсь не то что готовиться с ним к экзаменам, а вообще разговаривать, сказать, что мне абсолютно все равно, в какие ужасные условия поставило Натаниэля жестокое общество и что он собирается с этим делать.
Ведь я не был обязан жалеть его.
– Зачем ты так поступаешь? – невероятно серьезным тоном произнес я.
– Как именно?
– Зачем ты выбираешь меня?
Натаниэль немного грустно опустил глаза, перестав притворяться, что ему легко дается этот разговор или что он не понимает, о чем я говорю.
Он все отлично понимал.
– Ты не обязан быть мне другом, даже если раньше мы… – Я хотел сказать «что-то значили друг для друга», но промолчал, не зная, насколько сам верю в эти слова. – В любом случае тебе не стоит ломать свой мир из-за меня.
На лице Натаниэля мелькнуло что-то вроде едва уловимой улыбки, показавшейся мне снисходительной.
– И не смей дружить со мной из жалости, – холодно отрезал я. – Это отвратительно.
Он немного растерялся, кажется, собираясь одновременно поспорить и согласиться, но почему-то вместо этого вдруг спросил:
– А как бы на моем месте поступил ты?
– Я всегда нейтрален.
– То есть, по-твоему, я не должен ничего делать? – перефразировав мои слова в вопрос, уточнил Натаниэль.
Он задал его с такой интонацией, как будто только мне был известен правильный ответ.
Саркастически усмехнувшись, я чуть было не произнес самым ироничным тоном, на какой только был способен: «Да, именно так, тебе ведь было не трудно стоять и ничего не делать, правда?» Но Фаллен осуждающе посмотрел на меня, и я, прикусив язык, на мгновение сделал вид, что не собираюсь отвечать на вопрос Натаниэля, а потом, повинуясь внезапному порыву, задал ему свой, не менее провокационный:
– Скажи, а почему ты писал мне? Почему присылал свои… – я запнулся, не сумев сразу подобрать подходящее слово, – …книги? Я ведь не отвечал, и ты должен был давно разочароваться.
– Не знаю. – Натаниэль посмотрел сначала на небо, а потом на меня. – Вроде жизнь нас учит отвечать на все взаимностью: если кому-то все равно, то стоит сделать вид или поверить в то, что сам чувствуешь то же самое. Но, знаешь, ведь молчание – это не всегда равнодушие. Я подумал, что если бы ты по-настоящему не хотел бы со мной говорить, то, без сомнения нашел бы способ не получать от меня сообщения. Но ты ведь почему-то не сделал этого.
Я усмехнулся.
– Знаешь, я благодарен тебе. – Он вздохнул. – В миллион раз лучше получить честное молчание, чем быть лишним, но даже не знать об этом. И еще… я ни за что не хотел бы оказаться на твоем месте. Ужасно чувствовать себя ненужным, но еще хуже по какой-то причине заставлять кого-то чувствовать себя брошенным. Но я твой друг. Это мой выбор. Ты же не можешь запретить мне дружить с тобой?
Пожав плечами, я ответил удивительно равнодушно:
– Да, не могу. Но смотри не пожалей об этом.
Мы вошли в мою комнату в тишине, словно нарочно проверяя, кто дольше сможет молчать. Это было чем-то похоже на игру в гляделки, только по нашим правилам проигрывал тот, кто первым нарушил бы молчание.
К счастью, мне совершенно не хотелось говорить.
Облокотившись на подоконник, я сделал вид, что с интересом смотрю на происходящее снаружи. На самом деле я внимательно наблюдал за немного смутившимся Натаниэлем.
Он сделал забавное лицо, стоя в некоторой растерянности и не зная, как ему поступить: привлекать ли мое внимание или лучше оставить все как есть.
Я подумал, что ему стоило бы оглядеться по сторонам, пользуясь представившейся возможностью рассмотреть мою комнату, и Натаниэль, словно прочитав мои мысли, действительно покрутил головой по сторонам, а потом вдруг радостно засиял и, сделав шаг к полке с книгами, аккуратно провел кончиками тонких пальцев по немного пыльным корешкам.
Почему-то мне не было неприятно от этих прикосновений к самым драгоценным предметам из всех, которые у меня когда-либо были. Я лишь замер, ожидая, что он скажет или сделает дальше.
– Невероятно! – негромко произнес Натаниэль. – Они все твои?
Я окончательно развернулся к нему, жалея, что не существует жеста, благодаря которому можно было бы кивнуть и отрицательно покачать головой одновременно:
– Не совсем, многие мне достались от мамы. Но остальные – да, мои.
– Знаешь, это лучшая коллекция, которую я видел. Книги по биологии и медицине. Они прекрасны, правда.
Заглянув в сияющие глаза Натаниэля, я передумал спрашивать, много ли он видел за свою жизнь подобных коллекций.
– И что, ты все их прочитал?
– Ну да. – Я пожал плечами, не понимая причин недоверия, на секунду мелькнувшего на лице Натаниэля. – Некоторые даже несколько раз.
– Значит, ты хочешь быть врачом… как я?
– Ты же писатель. Неужели хочешь стать врачом? – искренне удивился я.
Честно говоря, я был уверен, что Натаниэль радостно кивнет мне, и он действительно ответил утвердительно, но с какой-то едва уловимой грустью.
Нет, печали не было ни в его интонации, ни в выражении лица или жестах, просто он перестал сиять своим ярким, по-детски радостным светом, отчего мне вдруг стало холодно, и я произнес, невольно пытаясь его утешить:
– Думаю, моя мама хотела пойти учиться в медицинский. Она много готовилась, и я даже помню, какие именно книги из тех, что у меня есть, она перечитывала чаще всего. – Я улыбнулся, вспоминая, как сидел за столом напротив мамы и много часов рисовал палочки и черточки на идеально белой бумаге. – Но потом она окончательно вернулась к музыке.
– Вернулась?
– Да. Мама познакомилась с отцом в музыкальном училище. Они были в одной группе. Наверно, даже за одной партой сидели. – Не зная, что еще стоит сказать, я замолчал и посмотрел на Натаниэля, словно за что-то извиняясь.
– А ты не хочешь учиться музыке? – с интересом задал он вполне логичный вопрос.
– Нет. Ни за что. Не выношу фальшивую музыку.
Натаниэль немного поежился от моего ледяного ответа, но всего через мгновение спросил мирно, видимо, считая, что выбрал более нейтральную тему для разговора:
– А какие экзамены ты сдаешь?
– Никакие.
Он посмотрел на меня скептически:
– Тебе ведь все равно, да? Тогда я хочу, чтобы ты сдавал такие же экзамены, как я.
Хочет он. Это было настолько забавно, что я невольно кивнул.
– У нас мало времени, – с какой-то особой интонацией произнес Натаниэль, словно собирался не экзамены сдавать, а минимум умереть до наступления выпускного.
Он был немного удивлен моим безропотным согласием, но отнесся к нему вполне критично, понимая, что оно является скорее очередным проявлением равнодушия, чем положительным ответом.
– Ты аудиал, визуал или кинестетик? – спросил Натаниэль таким тоном, словно каждый человек должен знать о себе такие вещи.
– А это так важно?
– Да. Видишь, школьная система образования для тебя не работает, – проговорил он, как будто делая комплимент, а потом протянул руку к книжной полке и, после моего кивка, достал наугад первую попавшуюся книгу – довольно тяжелый атлас по анатомии. Том о сердечно-сосудистой системе.
Он открыл его в середине и протянул мне с загадочным выражением на лице:
– Сейчас я засеку время, а ты запомни как можно больше за тридцать секунд, ладно?
Я не стал отвечать и опустил глаза на страницу, перечитывая знакомый текст. Мне было приятно произносить в голове латинские слова, написанные курсивом – они звучали совершенно иначе.