Латынь никогда не была мертвым языком.
С самого детства я был уверен, что на нем когда-то говорили сверхсущества, так же как и я, забывшие Огненный Язык Жизни, но воссоздавшие его в прекрасном земном языке – латинском. Натаниэль немного расстроенно перехватил мой отсутствующий взгляд и спросил, останавливая секундомер в телефоне:
– Ну, о чем там написано?
– Средняя менингеальная артерия. – Я процитировал ее название на латыни. – Самая крупная ветвь, отходящая от верхнечелюстной артерии. Направляется через остистое отверстие, попадает в полость черепа, где разделяется на лобную и теменную. Последние идут по наружной поверхности твердой оболочки головного мозга в артериальных бороздах костей черепа, кровоснабжения их, а также височные, лобные и теменные участки оболочки…
Натаниэль слушал меня так, как будто я объяснял ему что-то на языке лесных фей, а не пересказывал небольшой кусочек из книги, которую он сам же мне и дал прочитать.
– Ты все запомнил?! – наконец выдохнул он и недоверчиво потянулся вперед, словно собираясь дотронуться рукой до моей руки и проверить настоящий ли я. – Почему ты сразу не сказал, что у тебя абсолютная память?
– Что?
– Ты же запомнил все слово в слово.
Я кивнул, не понимая, чему Натаниэль так искренне удивляется.
– Точно. – Он с нескрываемым восхищением посмотрел на меня. – Ты ведь сказал, что прочитал все свои книги.
В это мгновение я почему-то почувствовал себя подарком в красивой оберточной бумаге, но совершенно пустым внутри. А Натаниэль был радостным ребенком, которого мне ужасно не хотелось разочаровывать.
– Что такого удивительного в «слово в слово»? – расстроенно спросил я.
– Неужели ты не понимаешь? Ты можешь запомнить все, что захочешь, слово в слово. – Он скопировал мою интонацию и улыбнулся.
– Но ведь все так могут.
– Нет, конечно, нет. Ты что, правда думал, что у всех такая память?
Я снова кивнул, удивленно глядя на Натаниэля.
Мне безумно хотелось спросить, как ему живется в мире без возможности что-либо контролировать: ни людей, ни часы, ни информацию.
– Знания требуют, прежде всего, времени, – произнес Натаниэль. – И ты уже выиграл в этой гонке. Невероятно.
Я посмотрел на звездочки в его глазах и, невольно улыбнувшись, сказал:
– Ты говоришь совсем не так, как остальные, забавно.
– Ты тоже, – ничуть не смутившись, ответил Натаниэль. – Иногда словно на другом языке.
– Например?
– Например, – он посмотрел на атлас по анатомии, – например, на латинском. Мне кажется, он тебе очень даже подходит. Такой язык, который мало кто может понять.
– Но ты ведь можешь?
– А говоришь по-латыни? – совершенно по-детски проговорил Натаниэль, воспринимая мои последние слова как какую-то игру. – Скажи что-нибудь.
Я не знал, что именно он меня ждал в это мгновение.
В голове было много слов, но все они почему-то были лишь терминами из атласа, лежащего перед нами. Я бы мог произнести любой из них, но почему-то мне хотелось сказать что-то более простое. Такое, чтобы Натаниэль на самом деле мог понять меня.
Наверно, именно поэтому я вдруг невольно произнес одно из самых коротких, но удивительно глубоких слов, которое еще никогда раньше не говорил вслух:
– Амо. Ты знаешь, что это значит?
– Да, это значит: я люблю тебя, – удивленно ответил он. – Правда… я никогда не слышал его раньше, но, кажется, тебя я могу понять, даже если мы говорим на разных языках.
– Или молчим, – язвительно улыбнулся я.
– Или молчим, – согласно кивнул Натаниэль.
Кажется, мы с Натаниэлем нечаянно устроили весну.
Весь снег растаял, словно испарившись, буквально за одну ночь, а потом на улице становилось только теплее и теплее. Больше недели не было ни дождя, ни ветра, и мартовское солнце светило удивительно ярко, согревая замерзшие улицы.
Оно уже садилось, и поэтому его лучи казались еще более длинными и почти физически ощутимыми.
Мне хотелось потрогать их или даже взять с собой, спрятав в плотно сжатых ладонях, чтобы потом зажечь радугу где-нибудь в темноте.
Натаниэль стоял рядом со мной и жмурился, пытаясь посмотреть прямо на солнце своими сияющими карими глазами, а потом, внезапно посерьезнев, произнес как ни в чем не бывало, словно продолжая прерванный разговор:
– Пойдем, я думаю, сегодня подходящий день.
Не было смысла спрашивать, для чего именно этот день был подходящим, поэтому я просто спустился вслед за Натаниэлем по ступенькам школьного крыльца.
Он шел на полшага впереди, сверкая своим удивительным светом ярче, чем заходящее солнце.
В эти мгновения Натаниэль вдруг стал гораздо сильнее меня, превращаясь в ту самую незримую силу, которая никогда не давала мне сдаваться, защищая от пустоты.
По-настоящему я проиграл пустоте лишь однажды – в холодный декабрьский вечер на крыше.
Удивительно, но тогда именно Натаниэль спас меня, не дав погибнуть или исчезнуть.
Мое сердце забилось чаще, и я побледнел, внезапно осознавая, куда мы идем.
Ни секунды не сомневаясь в собственной правоте, я обогнал Натаниэля, сказав: «Теперь первым пойду я», – и почти убежал вперед, не давая ему шанса что-либо ответить.
Он догнал меня, только когда я остановился перед железной дверью того самого девятиэтажного дома, на крыше которого мы познакомились. Как и в прошлый раз, она совершенно точно была закрыта.
Наверно, мне стоило бы спросить, каким образом Натаниэль собирался взломать кодовый замок без моей помощи, но я не был готов произнести что-либо вслух.
У меня было всего несколько секунд для принятия какого-либо решения, прежде чем Натаниэль сам заговорил бы со мной.
Стараясь максимально сосредоточиться, я решительно взялся за холодную ручку и резко дернул дверь на себя, мысленно приказывая ей открыться.
Как и в тут ночь, на домофон высветилось «ERROR», сопровождающееся довольно противным пиликаньем, и я не смог сдержать невольную улыбку, когда нос ударил знакомый запах известки, а цвета вокруг, наконец, избавились от яркости заходящего солнца, утонув в прохладных сумерках подъезда.
Очнувшись словно от странного полусна, я повернулся, ожидая увидеть в Натаниэле как минимум удивление.
Мне даже хотелось произнести что-нибудь язвительное, чтобы стереть наивное выражение с его лица, но в этом не было необходимости – Натаниэлевские глаза ничего не выражали, а сам он, стоящий в полутьме подъезда, внезапно показался мне далеким и чужим, как при нашей первой встрече.
Я невольно отступил назад и, столкнувшись с холодной стеной, замер, нажав кнопку вызова лифта.
Что-то противно заскрипело, а потом медленно открылись дверки, осветив лестницу узкой полоской бледного мигающего света.
– Нет. – Натаниэль в одно мгновение оказался рядом.
Он хотел схватить меня за руку, чтобы не дать войти в лифт, но, вовремя вспомнив, задержал свою ладонь в нескольких сантиметрах над моим запястьем и мирно добавил:
– Лучше пешком.
Он снова стал самим собой, хотя его глаза все еще не выражали никаких эмоций, кроме секундного протеста.
Я с облегчением улыбнулся, скривив уголок рта на одну сторону и, хитро посмотрев на Натаниэля, изображая его собственный пронзительный взгляд, спросил:
– Значит, ты боишься ездить на лифте?
– Да.
Я чуть не выдохнул в ответ саркастическое «неужели».
По лестнице мы с Натаниэлем шли в каком-то зачарованном молчании, а потом, шагнув к самому краю крыши, все так же молча сели рядом, любуясь невероятным закатом, освещающим нас почти волшебным красно-оранжевым светом, на который даже мне было совсем не больно смотреть.
– Я знал, – прошептал Натаниэль, не отводя взгляд от темнеющего неба. – Я знал, что ты особенный. Я верил, что такие, как ты, существуют.
Мне было приятно и одновременно безумно грустно смотреть сквозь его сияющие глаза, осознавая, что Натаниэль ни о чем не догадывается.
Вздохнув, я вдруг проговорил удивительно холодно, словно пытаясь разочаровать его раньше, чем он разочаруется сам:
– Нет. Если до сих пор думаешь, что я пришел сюда впервые, ты ошибаешься. На самом деле я уже был здесь однажды. И ты знаешь об этом.
Натаниэль отрицательно покачал головой, а потом прошептал одними губами:
– Это был ты.
Почему-то я не решался ответить ему утвердительно или даже просто кивнуть, словно молчание могло заставить меня перестать чувствовать себя предателем, нарочно скрывшим нечто важное для нас обоих.
– Ты разочарован? – тихо спросил я, заранее зная ответ на свой вопрос.
– Нет, – с неопределенной интонацией быстро ответил Натаниэль, и мы снова замолчали.
Я беспомощно посмотрел на Фаллена, а Натаниэль вдруг прикусил губу и сказал, обращаясь куда-то в бесконечность:
– Так вот почему ты носил с собой первую главу книги. Не потому, что она действительно имела какое-то значение, а потому что ты знал, что она написана про тебя.
Я никогда не слышал столько печали в его голосе и даже не предполагал, что когда-нибудь услышу.
Он поежился, словно от холода, тихо заканчивая оборванную фразу:
– Я был так счастлив, что наконец-то смог написать что-то стоящее, но… получается, это не так. Прости меня.
Мне очень хотелось каким-то образом объяснить ему, насколько на самом деле мне были важны кусочки его книг, про кого бы они ни были написаны, но я не нашел нужных слов, и мы просто встретились почти одинаково расстроенными взглядами.
Вздрогнув, будто от удара током, Натаниэль впился пальцами в гладкую поверхность крыши, а потом совершенно неожиданно улыбнулся и проговорил:
– Знаешь, на этот раз все по-другому. Тогда – в декабре – было темно и холодно, а теперь… Теперь мне тепло.
Я посмотрел на него сначала серьезно, а потом, не зная, как реагировать на это внезапное признание, вдруг рассмеялся в ответ.
– А ты как был загадочным, так и остался. – Он нахмурился, пытаясь понять причину моего смеха. – Но теперь ты совсем не чужой.