Обычное знакомое лицо, лицо зауряда — и никаких кровавых следов на этом лице. Обычный человек на фоне зазеркальной входной двери и вешалки.
Но теперь он знал.
— Так вот ты где сидел, мистер Хайд, — медленно произнес он и подмигнул своему отражению.
Отражение синхронно проделало то же самое. Или все-таки была какая-то задержка — в миллионные доли секунды?..
Он чувствовал, что изменился, что теперь его стало больше — не физически, а как-то по-иному — он не знал, какое определение здесь можно подобрать. Какая-то часть словно приросла к нему, воссоединилась с ним, как воссоединялись капли жидкого металла в голливудском роботе-терминаторе.
Зеркало было не просто стеклом, отражающим реальность. В зазеркальных пространствах существовали утраченные (или еще не обретенные?) части личности всех живущих на Земле — а может быть, даже и тех, кто уже покинул этот мир… или еще не воплотился в нем.
Он еще раз, весело и многообещающе, подмигнул отражению, поднял пакет и пошел на кухню варить пельмени.
Сбить спесь с высокомерного, самоуверенного борова-босса ему удалось с чуть ли не фантастической скоростью и легкостью. «Учти, сволочь, мне терять нечего, — заявил он, нависая над столом, так что побледневший толстяк сжался в кресле. — На мелкие кусочки пошматую, гнида, и никто ничего не докажет». Видимо, что-то необычное, угрожающее уловил босс в его глазах, видимо, понял, что это вовсе не шутки, не напускное. А может быть, заметил, проявившимся глубинным зрением разглядел чужую кровь на руках подчиненного — хотя внешне руки были как руки… Или блеснул на мгновение незримый тяжелый меч в этих руках?..
Условия контракта были пересмотрены, и отныне он мог получать за свой труд столько, сколько действительно заслуживал — если даже не больше.
Секретутка сломалась еще быстрее. Улучив момент, когда босс укатил по делам на своем роскошном ровере, он вошел в приемную, решительно прошагал к конторке и, схватив за руку длинноногую златовласку, буквально вырвал ее из кресла и втолкнул в директорский кабинет. Защелкнув замок, бросил ошеломленную девицу лицом на стол и прорычал: «Если только пискнешь — размозжу башку!» Задрав ей юбку и даже не стянув, а попросту разорвав тонкие ажурные трусики, с разгона вошел, вонзился в нее сзади, резкими ударами, словно гвоздь, вколачивая свой клинок во влажную горячую плоть. Златовласка даже не пыталась сопротивляться, кричать — и он, упиваясь собственной атакой, резко перевернул ее, швырнул на пол и бурно кончил прямо на ее лицо с широко распахнутыми перепуганными глазами.
«Утрись!» — Он ногой подвинул к ней остатки трусиков. И ничего — утерлась. И потом не стала поднимать никакого шума — и он был уверен в том, что превратился для нее в господина, повелителя, властного над ее жизнью, а она безропотно приняла статус рабыни…
В тот же день, вечером, дошла очередь и до дебилоподобных подростков. Возвращаясь домой, он не заскочил торопливо в подъезд, как делал это раньше, а, остановившись у дверей и резко повернувшись к плюющейся шайке, ткнул пальцем в грудь самого наглого и мордатого — словно намереваясь пробить тому ребра и продырявить сердце. «Слышь, ты, кусок дерьма, — обратился он к оторопевшему акселерату, — если будешь еще здесь харкать, я эти плевки твоим хлебальником вытру. — Обвел взглядом онемевшую шайку и добавил: — И вашими тоже».
И эти волчата, так же, как и босс, и секретутка, каким-то древним, полустертым инстинктом уловили исходящую от него смертельную угрозу. Увидели его — иного, способного на все.
И перенесли свои вечерние сборища у подъезда подальше, на территорию детского сада, обрамленного железобетонными коробками многоэтажек.
Жизнь его круто изменилась. Появилась в ней некая насыщенность, отточенность, завершенность, словно карандашный рисунок на бумаге превратился в горельеф… нет, в скульптуру, изваянную подлинным мастером. Плоский набросок зауряда преобразился в того, петергофского, Самсона из рекламы пива «Балтика», голыми руками раздирающего пасть льву.
Приходя домой, он победоносно подмигивал отражению — и отражение понимающе подмигивало в ответ.
Он не знал, как идут дела у отражения, там, за зеркалом, — да и не интересовали его эти дела. Он жил собой и для себя — и был доволен этой своей новой жизнью.
…Но все чаще и чаще чудилось ему, что руки его покрыты кровью… чужой кровью…
Он подолгу намыливал их, тер губкой — но странное ощущение не исчезало. Ладони были липкими, ладони были мокрыми, и на всем, к чему они прикасались, оставались кровавые пятна. Он знал, что, кроме него, никто не видит этих пятен, но они — были.
Потому что когда он ложился спать, в городе совершались убийства. Жестокие, непонятные убийства, с вырыванием сердца жертвы — в ночном парке, на берегу реки, в кривых окраинных переулках. Он читал газеты, он смотрел телевизор, он слушал разговоры — и знал, что именно его руки творят эти бессмысленные зверства. Творит именно он, хотя, просыпаясь, не помнит об этом.
А руки — помнили.
И где бы он ни находился — с рук его постоянно стекала тягучая чужая кровь.
— Хватит! — сказал он отражению. — Уймись! — но отражение притворилось, что не слышит его.
Кровь капала с его рук, заливая будильник и флакон одеколона «Спортклуб», и зеркальная твердь была испещрена кровавыми отпечатками его пальцев.
— Ах так? — процедил он, кривя лицо в болезненно-злой гримасе, и обшарил взглядом прихожую. Схватил лежащий на подставке для обуви молоток и с размаху, изо всей силы, саданул по собственному зеркальному лицу. — На, полу…
Нашли его тело только тогда, когда пополз на лестничную площадку зловонный запах разлагающейся плоти.
Взломали дверь — и тех, кто заглянул в прихожую, чуть не вывернуло наизнанку, и к трупному смраду добавилась вонь опорожненных утроб. Вся прихожая от пола до потолка была заляпана кровью, и повсюду были разбросаны окровавленные, уже ничего не отражающие зеркальные осколки. Трюмо, покрытое кровавыми пятнами, было разбито, а на тумбе валялся красный от крови молоток.
Труп лежал у самого порога, на спине, руки, ноги и голова были на месте, а вот лицо… Создавалось такое впечатление, что молотком били не по зеркалу, а именно по лицу. Били долго, с силой, изломав все кости — и это жуткое месиво даже отдаленно не напоминало человеческий облик.
Возвышалось у стены окровавленное трюмо — и никто из потрясенных, борющихся со рвотой людей не обратил внимания на то, что изуродованный труп совершенно не отражается в нем…
Спасибо Петру Бурлану за создание системы Симорон, а «Бороде» и «Папе» за популяризацию системы и веселые книги.
Андрей РузанкинКАК СДЕЛАТЬ ВОЛШЕБНУЮ ПАЛОЧКУ?
Не знаю чем, но этот лопоухий пацан лет десяти, уныло сидящий на бортике детской песочницы, сразу привлек мое внимание. Голубая, слегка потертая безрукавка с улыбающимся черепом и повидавшие лучшие времена защитного цвета шорты только подчеркивали настроение мальчугана. Ссутулившись и слегка наклонив голову, он глядел в затянутое тяжелыми тучами небо. Пальцы цепко держались за облупленный край доски, позволяя впавшему в скорбь юнцу остаться в шатком, неустойчивом равновесии. И только одна деталь выбивалась из общего, равнодушно-постылого зрелища. Правую ногу мальчишки, чуть пониже колена, украшала длинная, чуть поджившая царапина, вызывающе вымазанная ярчайшей зеленкой. Будь она помазана йодом, я скорее всего прошел бы мимо, но зеленка… Она бросалась в глаза, нагло заявляя о том, что владелец царапины человек боевой и только временные трудности выбили его из седла. Такому парню нельзя было не помочь.
Я остановился неподалеку и дружелюбно спросил:
— Здравствуй. Тебе нужна помощь?
Мальчишка очнулся от тягостных дум и подозрительно воззрился на невесть откуда взявшегося пришельца:
— А вам какое дело? — с вызовом спросил он.
Что ж, времена нынче смутные, и дети относятся к незнакомцам с опаской и недоверием.
— Я волшебник, помогающий хорошим людям, — заявляю, улыбаясь. — И ты кажешься мне хорошим, но только сильно огорченным человеком. Почему бы не сотворить маленькое чудо?
Видимо, прошедший огни и воды сорванец услышал такое заявление впервые. Он даже несколько растерялся, утратив прежний напор и осторожность.
— Волшебник? — ошарашенно переспросил он.
— Ну конечно…
— Добрый волшебник? — уже насмешливо протянул пацан. Карие глаза озорно прищурились, а губы тронула легкая тень улыбки.
— Он и есть, — подтвердил я. — А что, разве не похоже?
— Да какой же вы волшебник, — с некоторой обидой на непонятливость незнакомца пояснил мой молодой собеседник. — С дипломатом, в костюме и при галстуке…
— А каким должен быть добрый волшебник? — поинтересовался я, заранее зная ответ.
— В колпаке, украшенном блестящими звездами, и с волшебной палочкой в руке, — уверенно заявил знаток.
— И все?
— Ну… — неуверенно протянул мальчишка. — Можно еще халат до пола, тоже со звездочками. Но это не обязательно, — милостиво разрешил он.
— А без колпака и волшебной палочки, что? Волшебник уже не волшебник? — постарался я сбить мальчишку с толку.
Но тот упрямо стоял на своем:
— Нет, без этих предметов никак!
— Хорошо, как скажешь, — согласился я с упрямцем и раскрыл дипломат.
Мгновение, и слегка седеющая шевелюра украсилась бархатным колпаком. Серебристые остроконечные звездочки весело поблескивали на фиолетовом конусе, завершающимся здоровенным помпоном, напоминающим маленькое солнышко. В руке оказалась волшебная палочка. Она походила на детский флажок, но вместо полотнища торец палочки украшала пятиконечная звезда из фольги. По алой рукоятке струилась змейкой золотистая ленточка.
— А теперь? — спросил я обалдевшего от неожиданности пацана. — Как, похож?
Казалось, что мой собеседник проглотил язык. Такое зрелище он наблюдал впервые и, естественно, растерялся: