— Гораздо интереснее то, что сейчас в кабинете у шефа очень странный гость, — прошептала умело накрашенными, но все равно некрасивыми губами умная Лерина коллега из темного угла. — Он похож на нашего шефа как брат-близнец. Но только седой совсем. И смотришь на него и немеешь… И костюм немодный какой-то.
На эту фразу прыснула Лерочка. Уж не серой мыши Аньке разбираться в таких материях, как модные костюмы! Ей дыроколы должны больше нравиться.
— Так, может, это старший брат и есть! — блеснул интеллектом безопасник.
— Нет, Виктор, я точно знаю, у нашего шефа нет братьев, — осадила его кадровичка. — Или вы сомневаетесь в моей компетентности?
«Как она похожа на змею, — подумал Виктор, — рассвистелась, прям гадюка!» А вслух ответил:
— В вашей — не посмею! Как это он, интересно, прошел через все наши кордоны, Анна? И почему его, кроме вас, никто не видел? Недостойны, что ли?
— Откуда я знаю?! — огрызнулась та в ответ. — Вы у нас безопасностью заведуете!..
Виктор Семенович подавился сырником от такого выпада Аньки-крысы. Липкий ком творога в горле перекрыл ему и дыхание, и возможность разразиться матом сразу же. Безопасника скрутило пополам, и жуткий кашель заглушил даже веселившееся радио. Но желание жить и дать сдачи в бывшем силовике, и без того обостренное до идефикс, спасли его и на этот раз. Побагровевший, он втянул ртом воздух, как вгрызался во что-то, и вмазал девице промеж близоруких глаз.
Та рухнула на пол вместе с пластиковым стулом. Сотрясение мозга такого масштаба лечат обычно в стационаре.
В буфете на секунду притихло даже радио, а потом, как пена из бутылки теплой газировки, из людей полезла злоба. Все претензии, все недовольство, все страхи и раздражение, накопившиеся внутри каждого, засвистали и зашипели. Остроты, скабрезности и придирки по мелочам и по-крупному полились, обдавая желчью и слюной, из людей, которые еще минуту назад просто обедали бок о бок. Два сдвинутых столика превратились вдруг в банку с пауками. И эти пауки набросились друг на друга, забыв о приличиях человеческого общества. Кадровичка уже целилась пластиковой вилкой в глаз секретарше, а саму ее от разбитой головы уберегло исключительно то, что посуда в буфете была одноразовая. Даже солонок на столах не стояло. И самое отвратительное, что водоворот злобы закручивался все больше и шире, поглощая новых участников драки, собиравшихся было сначала разнять дерущихся. Истошно визжала Лера, ей подвывало радио и вторили сирены на улице. Скрежетала расшвырянная пластиковая мебель и звенели осыпающиеся пуговицы и монеты из рвущихся карманов. Потому крик Сергея: «Сигнализация! Пожар в офисе!» — никого не заинтересовал. Его даже никто и не услышал. В драке, в отвратительной бытовой драке срывает крышу не только у отморозков…
Шеф фирмы «Барокко» и его странный гость наблюдали за сценой в буфете. Анна была права: у них действительно было одно лицо на двоих. Только успешный бизнесмен не прятал своих морщин, а носил их как подобает носить боевые шрамы, а его гость просто не думал о возрасте. Оттого лицо его оставалось красивым, но далеким, не распаханным полосками времени, а затуманенным.
На большом плоском экране телевизора в кабинете все было отлично видно. И словно жар исходил из экрана.
— Модель человечества, — улыбался хозяин. — Дам сломать себе вторую ногу, если окажусь неправ: сейчас в любом месте мира, где больше четырех человек закрыто в четырех стенах, происходит то же самое. А где людей скопилось больше, там и рванет сильнее. — Он подмигнул гостю.
Собеседник молчал. Его оппонент и не ждал ответа.
— Ты все еще веришь в человека как в вид? — Он кружил по комнате, чуть подволакивая ногу. Жесткий ламинат на полу усиливал шум от нетвердых шагов до неприятного скрипа. — В этот прах земной, да еще и испорченный к тому же во всех мыслимых и немыслимых местах?
На лице второго ничего не изменилось. Оно словно было занавешено улыбкой.
— Ты еще веришь, что можно выиграть? — И второй вопрос не тронул собеседника. А шеф «Барокко» хрустнул суставами пальцев рук и, прихрамывая, дошел до дивана у противоположной стены. Комнатный кондиционер замахал на него своими крыльями-прорезями что есть мочи. — Все признаки проигрыша налицо: в них — ни капли доброго, в их жизнях — никакого смысла. А за место у меня на работе и горсть монеток раз в две недели они согласятся на все. Даже на татуировку на лбу. И кое-кто из них уже заметил изменение климата и прочее движение… Адское пекло на улице. Верно?
— А глады и моры великие ты уж сам подстроишь, верно? — не оборачиваясь к собеседнику, заговорил все же гость. Они говорили почти одинаковыми голосами.
— Мне помогают, — расплылся в улыбке хозяин. — И к тому же я не могу не жульничать, я же сам всех этому научил. Как и вере в то, что меня на самом деле нет, и в «авось пронесет» и «каждый сам за себя».
— И встречи беглецов с теми, кого должно было охранять? С «их» людьми, — так же ровно продолжал гость. И так же улыбаясь, не смотрел на хозяина кабинета.
Тот был явно доволен возможностью поговорить о своих достижениях. Еще бы! Не каждый день встречаешь собеседника, который понимает тебя от и до. Ах, как это вдохновляет! Шеф не мог усидеть на месте, он ерзал на диване, поскребывал ногтями обшивку, подставлял под струю воздуха то одну, то другую щеку.
— А если наш беглец не выберет? С чего ты решил, что он обязательно сделает нужный тебе выбор и конец света наступит сегодня же?
В недвижимости фигуры гостя, в заломах ткани его льняного светлого костюма, в неподвижности взгляда, устремленного в экран, казалось, сейчас вошла вся незыблемость слова «сегодня». Но губы дрожали, отпуская на волю тихие звуки.
Неспокойный суетливый собеседник попружинил на диване, создавая еще шума:
— Классный у меня диван, наш дизайнер бы оценил и цвет, и выделку кожи, и форму. Вот та мышевидная особа в очках, которая сейчас с блондинкой лается, да-да, она выбирала! Я ей даже премию пообещал выписать. Обману, разумеется. Но это к слову. Твой беглец слишком любит этот мир, чтобы расстаться со всеми теми удовольствиями, которые достались людям и непозволительны нам. Даже люди слишком любят жизнь, хоть и половины не распробуют обычно, а уж он-то вошел во вкус! И ты же понимаешь, мой бывший брат, что он выберет. А когда он решится, то — бах!
И экран телевизора взорвался. Его осколки, разлетаясь, еще мгновение показывали исковерканные злобой лица посетителей буфета…
Все истории заканчиваются. И моя, похоже, тоже подходит к финалу. Осталось только поставить в конце последнего предложения финальный знак препинания. Что бы я ни поставил сейчас, Знак этот по иронии судьбы (судьбы ли?!) будет состоять из монет, которые принес в складках савана скучный тощий гость — Смерть.
— Послушай, Андрей Петров, провинциал из Ромашевска, гастарбайтер из Залягаевки, жертва несчастного случая в метро, — шепчу я в самое ухо своей коматозной копии. Человек с моим лицом лежит на дурацких простынях в мелкий цветочек, привязанный трубками к приборам выживания. — Если ты сейчас проснешься сам, то мы с тобой наставим всем им нос, сделаем козью морду и пошлем всех на… и я даже согласен поменяться с тобой местами. Вот давай, ты возьми себе мой образ жизни, а я свалю в твой Ромашевск. И что нам тогда конец света?! Мир рухнет или нам текилы вмазать?! Ну!..
Датчик сердечной активности Петрова даже не дернулся в ответ на мое предложение.
— Вот не сволочь ли ты после этого?! — Мой крик души прозвучал как-то слишком двусмысленно.
Я сам-то понимаю, к кому обращаюсь? Кто здесь сволочь и после чего? Кто он мне, этот молодой мужчина на больничной койке? Зачем я вообще вытащил его из той кучи обломков?! Он мой крест, который я так не хотел брать.
Да, похоже, это будет короткая история. Совсем короткая, не такая, как предыдущие. Только то, что касается лично меня. И чего я лично касался. И это хорошо — кому интересны чужие долгие истории в такую невероятную жару?!
Сегодня жара ломилась в окна города с самого утра. Она рвалась во все щели его, во все углубления зданий — всюду, куда мог пройти воздух, даже если не проникал свет.
Солнце простреливало своими лучами каждый сантиметр пространства, держа город на мушке, как снайпер. А жар заливал улицы по самые крыши горячим воздухом, густым и тягучим, похожим на кисель. В этом липком вареве лениво двигались люди, машины. А внутри зданий кондиционеры — неуклюжие ящики дикой наружности — исправно нагоняли дистиллированную безвкусную прохладу внутрь комнат, помечая конденсатом прохожих, как голуби — памятники. Искусственный воздух искусственной температуры для тех, кто не живет, а спит. Хотя, если постараться, можно и в диком зное найти некую прелесть. Например, на ходу от жары не заснешь…
Я люблю жару. Или правильнее уже говорить «любил»? Лежать бы сейчас где-то на берегу, у воды, раздавленным горячим грузом из воздуха и солнца. Чтоб каждая клеточка тела им пропитывалась, словно наливалась соком. А потом ловить завистливые взгляды офисного планктона, мол, сумел же где-то так загореть за выходные. Не иначе как в Турцию смотался или из соляриев не вылазил, пижон. А загар-то московский, из Серебрянного бора.
Но вместо этого я нахожусь в компании почти трупа и под надзором самого нежеланного гостя в мире живых. Не любят люди умирать. Если же заглянет к ним вот такое чучело в саване, жить захочется еще сильнее. Как же я понимаю эту человеческую любовь к жизни во всех ее мелочах!
— Да. Ты любишь жару. А еще ты любишь мороз и солнце, дождь и ветер, снег, смог и грозу в начале мая, — примерно так сказала бы моя бывшая подружка. Она выгнула бы губки в тонкой усмешке и произнесла бы свои колючие слова, невинно хлопая глазками. Здесь, на земле, у нее были длинные черные ресницы и стрижка каре. — Я не знаю ни одной погоды, которую бы ты не любил. Ах да! У природы ж нет плохой погоды…
И она как обычно была бы права. Где она сейчас? Если пренебречь правилами, которым мы следуем, даже сбежав с небес, то можно найти мою подружку по земному пребыванию в два счета. Даже в один. На это не нужно много сил. Я смог бы это даже со своими обрубками крыльев: взмахнуть ими, как при полете, и шагнуть к ней прямо из стены ее комнаты, где бы та ни находилась. Сказать: «Привет, недотрога. Скучала по нашим спорам?» Но это было бы слишком нагло, слишком просто да и привлекло бы внимание небесной инспекции. Гораздо приятнее сесть на поезд, лучше даже, чтоб это был старый купейный вагон из состава дальнего следования. Чтоб без кондиционера и с рассохшимися окнами. И трястись до нужной станции как минимум сутки. Чтоб пошатывало, когда выходишь на полустанках прикупить сигарет и пива. Или когда выходишь затовариться зардевшимися от кипятка раками к пиву у шустрых вокзальных старушек, а они, глядя на твою нетвердую походку, поджимают губы и громко думают хором: «Во нажрался!». Чтоб потрепаться со случайными попутчиками, приударить за попутчицами. Не выспаться и с красными от усталости глазами выйти на станции с ничего не говорящем тебе названием Васильково какое-нибудь или Ромашевск. Пройтись по серенькому перрону, спровоцировав плохо скрываемый интерес и почти нескрываемое осуждение из-за столичного лоска в одежде. А потом все же разыскать свою подружку, вытащить ее в какое-нибудь местное пафосное заведение, нахохотаться и разругаться с ней