Все показал, подумал Рамон. Все оружие продемонстрировал. Мило как…
Что с кошки возьмешь.
— Послушай, кот, — сказал Рамон с нервным вздохом. — Я очень пить хочу. Очень. Дай мне попить.
Кот выпрямился и принялся тянуться. Сперва он потянул спину, потом — передние лапы, потом — по одной — задние, и уже потом, когда потянулся как следует, перекинулся, не торопясь, плавным, текучим движением. И гибкое тело Старшей Ипостаси кота уселось на пол с совершенно не изменившейся ленивой хищной грацией.
Кот, выразительно не замечая Рамона или делая вид, что не замечает, рассеянно облизнул ладонь и расправил пальцами пышные бакенбарды.
Рамон бессознательно скульнул от жажды и ожидания. Кот вскинул на него золотистые глаза с фальшивым удивлением.
— Кот… — Голос Рамона снова чуть не сорвался в скулеж и был удержан в приличных рамках только усилием воли. — Я так пить хочу! Я мог бы сам взять — когда ты спал.
На скуластом лице кота мелькнула тень надменной улыбки.
— Вежливый бобик, надо же… жажда мучает, да? — мурлыкнул он и скользнул взглядом по миске с водой. — Что, обколотый, да, бобик?
Нос Рамона сморщился сам собой, а верхняя губа вздернулась над клыками. Но он все-таки желал быть корректным, а потому вдохнул внутрь свое раздражение и сказал всего лишь хмуро:
— Меня подстрелили капсулой, наверное, со снотворным. Или с чем-то вроде, — и показал кожу на боку: синяк с красной меткой в середине. — Внутри все сухо, совсем сухо, даже больно… Тебе что, воды жалко?
Кот в продолжение этой речи внимательно разглядывал темное пятнышко на бетоне с непроницаемым выражением, начесывая бакенбарды влажными пальцами. Потом мягко улегся на пол и снова потянулся.
— Вот что, — изрек наконец. — Морду от решетки, бобик.
Рамон зарычал.
— Не заводись. — Кот даже не счел нужным фыркнуть. — Просто — морду от решетки. Я поставлю миску.
Рамон сглотнул до боли в горле и сел на корточки, прижимаясь спиной к прутьям клетки с противоположной стороны и не сводя с воды глаз. Кот усмехнулся, неуловимо, еле заметно, как всегда усмехаются кошки, и развалившись по полу животом, подтолкнул миску к решетке с Рамоновой стороны.
Рамон дернулся к воде едва ли не быстрее, чем кот успел убраться подальше. Потащил было миску к себе — но она не проходила между прутьями. Пришлось черпать воду горстями и хлебать из пригоршни. Кот, поджавшись в комок, обнимая колени, следил за каждым движением Рамона.
Как это прекрасно — вода! Как мы это не ценим, когда кругом полно воды! Когда можно съесть миску овсянки с мясом, напиться вволю и валяться на пузе, играть костью, точить зубы, ни о чем не думая! И как худо, когда собственный язык превращается в наждак, а все внутри огнем горит…
Рамон с наслаждением облизал мокрую ладонь и посмотрел на кота нежно.
— Ты — славный зверь, — сказал прочувствованно. — От тебя хорошо пахнет, я уже привык.
Глаза кота сузились в щелочки.
— Забавный бобик, — пробормотал он. — Ну, пахнет от тебя тоже, положим, неплохо. Но это не помешает мне тебя убить, если что. Имей в виду.
Рамон не столько оскорбился, сколько удивился.
— Не знаю, убьешь или нет, — сказал он дружелюбно, не в силах отвлечься от вкуса воды, припахивающей котом, долго стоявшей в алюминиевой миске, тепловатой, но прекрасной, — только не понимаю — зачем тебе пытаться?
Кот задумчиво рассматривал собственную руку — длинный свежий шрам с тыльной стороны. Потом проговорил не спеша:
— Да ты что, еще не понял, где находишься, бобик?
Рамон снова принюхался. Теперь, когда жажда ушла, голова прояснилась, кроме запахов пришли звуки — такие же скверные, как и запахи. Вдалеке, будто за стеной, кто-то скулил, как больной щенок — скулеж моментами переходил в подвывание, а потом снова в скулеж. С другой стороны лаяли, вернее, взлаивали истерическим фальцетом, а потом кто-то расхохотался пронзительно и безумно, и смех оборвался визгом.
Сумасшедший дом какой-то, подумал Рамон, а вслух сказал:
— Приют для бродяг? Да?
Кот искоса взглянул на него. В громадных раскосых глазах впервые мелькнула капелька тепла.
— Бедный бобик, — протянул он с каким-то даже сожалением. — Ты домашний, да?
— Я служебный, — сказал Рамон. — Я из Службы Безопасности.
Кот вздохнул.
— Хоть об этом-то молчи, дурачок, — сказал он совсем тихо.
Его тон не особенно Рамону нравился. Не представлялось возможным хорошенько понюхать кота, а надо бы как следует нос ему обнюхать, виски, руки на сгибах локтей — а еще дельно бы весь низ нормально обнюхать. Из-за недостатка обонятельных данных Рамон чувствовал себя несколько скованно в суждениях. Кошачий запах, пропитывающий клетку, казался слишком абстрактным, в нем было слишком много усталости, злости и застарелой боли — а важные подробности как-то сгладились, нивелировались. Но если судить по этому общему запаху, кот родился не раньше Рамона. А может, и позже. А младший не должен так…
Распоряжаться? Командовать? А если он пытается предупредить? Откуда коту знать Кодекс Стаи? Они же анархисты, коты. И эгоисты. И нет у них ни совести, ни моральных устоев.
Рамон снова вспомнил, что собирался быть корректным. Хотел спросить, что кот имеет в виду, — но тут где-то далеко хлопнула тяжелая дверь. Те, сумасшедшие, подняли такой гам, что в общем лае, вое и стонах Рамон не мог ничего разобрать.
Кот на миг насторожился, сжав кисти рук между коленями, — но тут же развалился на своем войлоке в истомной расслабленной позе. Рамон не понял, что это значит: то ли ложная тревога, то ли не тревога для кота, то ли он демонстрирует нечто, непонятное для Рамона, не мыслящего жизни без Кодекса Стайной Чести, но очевидное для других — во всяком случае, поведение кота заставило сосредоточиться и напрячься.
— Что это? — спросил Рамон вполголоса.
— Ничего у них не бери, ничего не ешь, ничего не пей, — еле слышно шепнул кот, щурясь. — Молчи, молчи, молчи.
Рамон замолчал и сел в угол, окруженный глухими стенами. Он слышал голоса своих сородичей, но уж не голоса чужой Стаи — в них не было никакой общности, это само в уши лезло. Он никак не мог уловить смысла — только в одном из голосов слышалась такая безнадежная тоскливая боль, что у Рамона сердце заныло.
Что же с бедолагой делают, подумал Рамон, и мышцы на хребте напряглись, будто поднимали шерсть. И кто эти «они»? Неужели же…
В ноздри хлынул запах человека.
Этого Рамону особенно обнюхивать было ни к чему. Немолод, нечист, полупьян — и спиртное пьет так часто, что весь пропитался дрянными запахами перегара и разваливающегося тела. В несвежей одежде, от которой стиральным порошком не пахнет почти совсем, а дезодорантом абсолютно не пахнет. Для человека это совсем нехорошо. С душой тоже нехорошо — гниет душа в грязи. Шаги сопровождает металлический лязг — тележка? Рамон все это тщательно изучил раньше, чем человек ввалился в видимый отрезок коридора, таща свою тележку за собой.
Рассматривать уже не хотелось. Все ясно.
Между тем человек подкатил тележку, на которой обнаружились бачки, пахнущие вроде бы дешевыми собачьими консервами, к клетке кота. Кот лежал вверх спиной, поджав ноги и руки под живот, не сменив Ипостась, не шевелясь, даже, кажется, не дыша — совсем на человека не реагируя.
Человек пнул решетку котовой клетки сапогом. Кот по-прежнему не шелохнулся.
— Ты! — гаркнул человек и снова пнул. — Ты, нечистая сила! Оборотень, мать твою… кысь-кысь! Подох, что ли…
Рамон нервно зевнул и случайно щелкнул зубами. Человек повернулся к нему:
— Что, тварь, ищейка, твою мать? Не сладко?
Глумливый тон Рамона оскорбил до глубины души. Он зарычал сквозь зубы — и человек дребезжаще захихикал:
— Что, бесово отродье, не любишь? Вот, этот-то сдох — и ты сдохнешь, если еще пасть разевать будешь… на хозяев…
У Рамона от ярости скулы свело. Кто тут Хозяин?! Вот этот, что ли?! Младшая Ипостась в глубине души кинулась на решетку, захлебываясь лаем и злобой, — но Старшая, управляющая сейчас плотским естеством Рамона, осталась сидеть на месте, вздрагивая верхней губой, сжимая кулаки и молча.
Человек между тем откатил в сторону тележку, вытащил палку, лежавшую между бачками, нагнулся и ткнул кота.
Рамон и помыслить не мог, что чья-то Старшая Ипостась способна на такую чудовищную скорость реакции. Он почти не уследил, как тело кота развернулось стремительной пружиной, взлетело в воздух — и человек заорал, а невидимые псы завыли и залаяли пуще прежнего.
Рамон оторопел. Он только смотрел, как человек, подвывая и вопя, зажимает щеку и шею, бросив палку и забыв про все на свете, а кот удобно устроился на войлоке и не спеша вылизывает куски рваной кровавой плоти из-под отчищенных длинных когтей, которые почти не изменила трансформация.
Шок. Просто шок.
Человек скверно ругался и плакал, а струйки крови текли между грязных узловатых пальцев.
— Гадина! — вопил он, грохоча сапогом по решетке и одновременно пытаясь вытереть разорванную щеку рукавом. — Оборотень поганый! Я ж тебя кормлю, адово ты отродье! А ты, твою мать…
— А я, — безмятежно промурлыкал кот, покосившись на окаменевшего Рамона, — я голоден, я не могу больше эту баланду жрать, у меня желудок болит, меня рвет. И я хочу на волю. И я вас всех ненавижу. Всех.
— Ну погоди, — скрежетнул человек. Его рукав вымок насквозь и пальцы слиплись от крови. — Я тебе еще припомню, тварь.
И побрел туда, откуда пришел, волоча за собой тележку. Псы будто взбесились, учуяв кровь — от их безумного концерта Рамона замутило. Ему хотелось скулить и метаться; он позавидовал котовой безмятежности и спросил сипло:
— Ты… что, просто так его подрал?
Кот облизнул губы и внимательно оглядел когти, странно смотревшиеся на тонких пальцах Старшей Ипостаси. Потом сказал, кратко, негромко и совершенно убийственно:
— Люди — отрава.
Рамон подошел поближе к решетке, пытаясь уложить в голове страшное слово. Ну, не все люди хороши, положим. Конечно, всем поголовно людям и рядом не встать с его Хозяином и даже вообще с любым Хозяином. Но все-таки с некоторыми людьми приятно находиться рядом. Вот Огюстер, человеческий вожак, когда встречался с Рамоном, по службе или случайно, всегда улыбался, протягивал руку понюхать, говорил: «Здорово, Рамон, славная, славная зверюга!» Или капитан Тео, непосредственный начальник, хоть с маленькой буквы, но все же хозяин, говорил, бывало: «А, Рамон, дружище! Хочешь печеньица? Хочешь, знаю…» — на что Рамон отворачивал нос и отвечал сурово и печально: «Для чутья вредно», — но печенье брал… шоколадное Тео приносил, не что-нибудь… Люди из Службы Безопасности Рамона любили, он точно знал, что любили… и он им доверял и служил, отвечая любовью на любовь… а тут «отрава»…