требование 8-часового рабочего дня. Металлистам просто физически легче было его выдвинуть, ибо 10-часовой день у некоторых из них был уже завоеван к 1901 г., а текстильщикам даже в Петербурге еще в 1903 г. приходилось бороться за 13-часовой. Из металлистов раньше всего выступили с этим требованием рабочие железнодорожных мастерских (в Тифлисе в октябре 1901 г.; но уже очень скоро, в марте 1902 г., за ними последовал Воткинский завод), и это тоже не случайность. Дело в том, что железнодорожные мастерские имели наименее постоянный состав рабочих, — рабочие там постоянно менялись, передвигаясь по мере надобностей железнодорожной сети из одних мастерских в другие. Оттого движение по мастерским вспыхивало в одних за другими, распространяясь, как по зажигательной нитке. В 1901 г. бастовали саратовские мастерские (2 раза), тамбовские и тифлисские; в 1902 г. — красноярские и Владикавказской железной дороги (в Ростове-на-Дону), подавшие сигнал к одной из самых громадных забастовок этой эпохи в России; в 1903 г. — «Варшавские» (в Петербурге) и «Юго-восточные» (в Борисоглебске) и т.д. и т.д.
Требование 8-часового дня было вызовом, брошенным уже всему капиталистическому строю, — недаром Международный социалистический конгресс поставил его в число очередных лозунгов 1 мая. Это одностороннее требование пролетариата — заявление им своего права, совершенно не считающегося с интересами хозяев, как неизбежно считалась с ними всякая экономическая, нереволюционная забастовка. Для отдельного предпринимателя 8-часовой день объективно (в силу вещей) неосуществим, — разве что налицо есть какие-нибудь исключительно благоприятные обстоятельства. Так после 1905—1907 гг. иные крупные русские предприниматели в частных разговорах соглашались на 8-часовой день под условием дальнейшего увеличения таможенных пошлин: налогом на всех покупателей их товара они надеялись заткнуть ту дыру, которую образовал бы в их барышах 8-часовой рабочий день. Вообще же говоря, это такое понижение предпринимательской прибыли, что даже говорить о нем буржуа соглашается лишь под угрозой худшего; после октябрьской забастовки и декабрьских баррикад 1905 г. программа кадетской партии залепетала о 8-часовом рабочем дне «по возможности». Как будто есть возможность отнять у буржуа выжатый им из рабочего рубль иначе, как силой!
Явно революционный характер, принятый теперь рабочим движением, заставил задуматься над ним и царское правительство в лице тех его чиновников, на которых ложилась забота об охране «порядка». Уже в 1901 г. Святополк-Мирский (будущий, во время русско-японской войны, министр «доверия», а в это время шеф жандармов, т. е. начальник всей политической полиции) писал: «Поставив себе конечной целью создать из рабочих организованные массы для борьбы с правительством за осуществление своих идей, агитаторы, к сожалению, значительно успели в этом. В последние три-четыре года из добродушного русского парня выработался своеобразный тип полуграмотного интеллигента, почитающего своим долгом отрицать религию и семью, пренебрегать законом, не повиноваться власти и глумиться над ней. Такой молодежи, к счастью, имеется в заводе еще немного, но эта ничтожная горсть террористически руководит всей остальной инертной массой рабочих». Естественно, что жандарму рабочий-революционер рисовался в самых мрачных красках, но важно признание этого жандарма, что рабочий-революционер теперь руководит массой. И когда перед жандармами вставал вопрос, как же быть? как же с этим бороться? — ответ получался весьма неожиданный: делать то самое, что делают агитаторы, только, так сказать, с обратным знаком, — не против царя, а в пользу царя. Одесский градоначальник Шувалов еще в 1899 г., поставив самому себе вопрос: что же делать? — отвечал на него: «Необходимо открыть пути для образования, нужно облегчить устройство читален и библиотек, организовать народные чтения, возможно широко распространять среди рабочих дешевые книги, даже бесплатно, могущие им представить как местный, так и общий интерес...» Эти книги, по мнению Шувалова, могли бы успешно конкурировать с «подпольной литературой, занятой гораздо более отрицанием». А главное — «нужно сократить рабочее время, обязательно создать выборных от рабочих для наблюдения за исправным приготовлением пищи, построить хорошие жилища» и т. д.
Так уже в последние годы XIX в. набрасывалась программа того, что расцвело сначала в Москве, а потом и по всей России, в первые годы нынешнего столетия под всякому известным теперь именем зубатовщины. Начальник московской охранки, давший всему «учреждению» свое имя, вовсе не был единолично его изобретателем. Идея «носилась в воздухе». 14 февраля 1902 г. в Москве был утвержден устав «Общества взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве». Общество должно было быть чисто пролетарской организацией, — в его ряды отнюдь не допускалась «мелкая интеллигенция» (иначе «агитаторы»); в виде исключения только членами-соревнователями могли быть чины фабричной инспекции и полиции, лица, принадлежащие к составу администрации фабрик и заводов, а также священно- и церковнослужители34. Изолированные таким путем от всяких «вредных» влияний московские металлисты были зато окружены самым близким, самым нежным, можно сказать, попечением главного начальника московской полиции, тогда знаменитого обер-полицеймейстера Трепова. Обер-полицеймейстер следил за сохранностью кассы общества, предварительно просматривал и утверждал все издаваемые им инструкции, посылал на все заседания своих представителей, мог ставить на этих заседаниях любые вопросы и, если удостоивал явиться сам, получал... двадцать голосов. После этого совершенно ясно, что полицеймейстер не мог оставить общества на кого-нибудь, что он должен был следить и за выборами в правление, и для простоты дела он это правление попросту назначал из выбранных общим собранием кандидатов.
14 февраля был утвержден этот устав, а 19 февраля этого же 1902 г. 50 тыс. рабочих присутствовали в Кремле при «торжественном молитвословии» у памятника Александра II. «Такая громада», — как с гордостью называл это сборище Зубатов, — даже несколько испугала министерство внутренних дел, которое разослало особый циркуляр, где говорилось, что это очень хорошо конечно, но чтобы больше не повторялось.
Опасения министерства внутренних дел, как очень скоро обнаружилось, были отнюдь не без оснований. Для малосознательной политической массы, — а политически в это время малосознательно было еще большинство рабочих, — не смущавшейся фигурой полицеймейстера (прикрытой вдобавок более «почтенными» фигурами профессоров Московского университета, которые занимались «просвещением» рабочих и вообще непосредственно «вели дело»), зубатовщина была огромным толчком вперед в деле развития классового сознания — понимания классовой противоположности интересов рабочего и фабриканта. Аляповато подражая революционным агитаторам, — мы помним, что вся эта затея была сплошной подделкой под социал-демократическую агитацию, в этом была суть дела, — агенты Зубатова договаривались до обещаний, что правительство скоро велит отобрать фабрики у хозяев и передаст их рабочим. Правительство-де готово все сделать для рабочих, если те не будут слушать «мелких интеллигентов». В отдельных забастовках полиция прямо поддерживала стачечников, выдавала им пособие и т. п. Под влиянием всего этого рабочие-зубатовцы начинали говорить, что «прошло теперь время, когда были рабовладельцы и рабы и когда рабы, уподобляясь пчелам, кормили своих господ даром: теперь и рабы будут жить, как господа». Английские предприниматели в числе прочих средств для сохранения своего господства между прочим тщательно оберегали рабочих от развития у них классового сознания, — всячески поддерживали в рабочих мысль, что интересы их и предпринимателей не противоположны, что работник и хозяин всегда могут столковаться. Русский предприниматель, не идя ни на какие уступки, толкал как раз в противоположном направлении.
Эта неуступчивость российского предпринимателя и сорвала окончательно «зубатовщину». Казалось бы, нетрудно было понять, что «полицейский социализм», будучи страховкой от социализма настоящего, требует страховой премии, — за страховку надо платить. Тем не менее, как только фабриканты почувствовали зубатовщину на своем кармане, они завопили. Мы помним, что у нас всячески старались привлекать в русскую промышленность иностранные капиталы. Их владельцы смотрели, разумеется, на Россию, как на дикую страну, население которой на то и существует, чтобы своим трудом набивать их, капиталистов, карманы. Когда случалась забастовка на их заводе и полиция ее «усмиряла», они еще терпели, — это была картина им знакомая. Но когда полиция поддерживала забастовку, этого они ни понять, ни стерпеть не могли. Зубатовская забастовка на фабрике, принадлежащей «французским гражданам», вызвала огромный скандал, дошедший до вмешательства французского посла и т. п. Московские текстильщики, принадлежавшие, как мы уже знаем, к самым жадным и тупым эксплоататорам, воспользовались скандалом и усилили свои вопли. Страх «полицейского социализма» сделал их даже на минуту европейцами: пусть уж лучше у нас, как во Франции, — рассуждали они, — российская манера дороже обходится. Под их давлением министерство финансов выступило с проектами учреждения фабричных старост, выбираемых рабочими, и даже с проектом узаконения в России стачек. Первый закон и был издан (10 июня 1903 г.); проект второго остался памятником паники, охватившей предпринимательские круги. Но панику успокоили более простым средством: в том же 1903 г. Зубатов был уволен. Как всегда, неудачу отнесли на счет отдельного лица. С идеей не расстались, и зубатовщина была даже перенесена в Петербург, где для нее нашлись более «надежные руки» в лице священника Георгия Гапона.
Какую роль сыграла эта новая попытка полицейского социализма в развитии рабочей революции, мы увидим ниже. Роста классового сознания на почве все обострявшегося промышленного кризиса зубатовщина остановить не могла; напротив, помимо своей воли она способствовала этому росту.