едствии: «И думаю, что если бы нам лучше жилось, никакие книжки, что бы там в них ни написано, не имели бы никакого значения. Страшны не книжки, а то, что есть нечего ни тебе, ни скоту. Земли нет и хлеба нет, сенокосов нет и выпаса для скота нет, а потому и рабочего скота за последнее время очень уменьшилось. Например в прошлом году было штук 300 голов, а теперь и 100 штук не найдешь в нашем обществе, а овец совсем даже нет. Земледельческих орудий, сколько-нибудь пригодных для работы, мы не в состоянии приобрести, потому и обрабатывать землю как следует мы не можем. Удобрить землю навозом также не можем, потому что он у нас идет на отопление... В общем у нас ежегодно не хватает на пропитание, и всегда недоедание, хватает хлеба не дальше декабря месяца».
Показания прокуроров целиком подтверждают показания этого старосты. Об этом же самом селении, Максимовке, один из прокуроров пишет: «В первой части этого селения на 657 душ обоего пола полагается 28 десятин 184 квадратных сажени земли, во второй части на 413 душ — 32 десятины: 650 квадратных саженей (т. е. владение только одними усадьбами)». «Кроме того, — прибавляет прокурор, — по сведениям, доставленным мне полтавским губернским присутствием по распоряжению губернатора, еще в 15 обществах волостей, принимавших участие в беспорядках, нет земельных наделов». В другом «бунтовавшем» селении было ¼ десятины усадьбы и ¼ десятины полевой земли на одну мужскую душу. «В Степановке (тоже «бунтовавшее» селение) — ¼ десятины на душу, и нет ни одной коровы». И т. д. и т. д.
Крестьяне того района, который первый в России начал аграрную революцию, были обезземелены, возможно, еще при крепостном праве: как раз в Полтавской губернии «воля» застала особенно много безземельных крепостных. Во всяком случае при самом «освобождении» они были ограблены, как никто. Четверть десятины на душу, о которых упоминает прокурор, — это еще ничего: были места, где земли на душу приходилось «7 квадратных сажень». В общем и целом, по прокуроровскому подсчету, приходилось несколько меньше ¼ га на человека (590 149 га на 2 443 905 человек).
Земельная теснота была конечно создана недаром, — мы знаем, что крестьянское малоземелье было у нас необходимым условием существования крупного помещичьего землевладения. Раз у крестьян не было своей земли, они должны были снимать помещичью. Вот что об этом рассказывает тот же прокурор (Коваленский): «Съемочные цены в Константиноградском уезде с 1886 по 1900 г., т. е. за 14 лет, поднялись под яровой хлеб на 123%, под озимый — на 94%, в Полтавском уезде — на 32 и 38%. Особенно резкий подъем цен воспоследовал с 1897 г. При этом нужно заметить, что площадь отдаваемых в наем земель и по таким ценам с каждым годом суживается. В нынешнем урожайном 1902 г. арендные цены, как мне известно, возросли еще выше. Тяжесть положения крестьянского населения данной местности вырисовывается ярче, если принять во внимание то обстоятельство, что землевладельцы и арендаторы, преследуя экономические свои выгоды, отдают землю внаймы крестьянам преимущественно под уборку хлеба. В Константиноградском уезде за одну десятину полевой под хлеб требуется уборка, часто с возкой, по 2 десятины экономического хлеба, а в Полтавском уезде даже по 3 десятины. Выпасы для скота дают, но не всегда, и за тяжкие отработки в поле. В иных местах крестьяне вовсе не имеют где пасти, лишены коров или должны держать свой скот на привязи».
Все местное начальство единодушно подтверждало эту прокурорскую характеристику, прибавляя к ней еще более яркие черты. Уездный исправник говорил: «Между владельцами той местности (где началось восстание) существовало мнение, что чем дороже взять за наемные земли, тем лучше» (как будто бы где-нибудь в других местах такого мнения у помещиков не было). В имении некоего Павлова крестьянам «из сожаления» платили по 15 коп. в день — они шли на работу будто бы и за 5 коп. Здесь «от недоедания часть населения страдала болезнью, именуемой куриная слепота». Плата за труд вообще во всех тех местах была совершенно неимоверная. В Карловской экономии, — принадлежавшей, к слову сказать, одному из «Романовых», членов царской фамилии, — платили зимою мужчине по 20 коп. в день, а женщине — 15 коп. Но там повидимому рабочих все-таки кормили. У одного из соседних помещиков, Водяницкого, женщинам платили тоже не больше двугривенного, но на своих харчах... Как тут было не заболеть куриной слепотой!
И вот на эту беспросветную нищету и бесстыднейшую эксплоатацию, на эту земельную тесноту, при которой крестьяне не были обеспечены хлебом даже в хорошие годы (в Константиноградском уезде нехватало хлеба до нового урожая 75% всех хозяйств, в Полтавском — 54%), пал неурожай.
Неурожай — очень характерно — имел место только на крестьянских землях, — на помещичьих рожь уродилась даже лучше обыкновенного, пшеница и ячмень — почти так же, как всегда. Крестьяне же недобрали по ржи 14%, по озимой пшенице — 20%, по яровой — даже 24%, а по просу — 49% к среднему урожаю за последние 15 лет. Почему неурожай носил такой «классовый» характер, мы уже знаем. Восстание и началось с того, что «крестьяне нескольких селений Константиноградского уезда являлись в экономии (помещичьи) просить хлеба». Местами им давали, большею частью нет; тогда они начали забирать картофель и хлеб насильно. Там, где движение было лучше организовано, сами крестьяне строго следили, чтобы у помещиков «кроме зерновых, пищевых и кормивых продуктов» отнюдь ничего не брали. «Не по закону, нельзя», — говорили они: они имели наивность думать, что крестьянина царской России какой-то «закон» ограждал от голодной смерти!
Но было бы в высшей степени близоруко рассматривать все движение как голодный бунт. Для этого прежде всего оно было слишком хорошо организовано. У него был свой центр — деревня Лисичья, Константиноградского уезда, Полтавской губернии. Там был небольшой революционный кружок, правда, непосредственно с партийными организациями повидимому не связанный (или полиции не удалось установить этой связи; а среди пострадавших по этому делу есть и социал-демократы — искровцы, есть и социал-революционеры и украинские националисты), но довольно оформленный и, главное, приобревший прочное влияние на всю массу местного крестьянства. Через этот кружок последнее получало революционную литературу на русском и на украинском языках — может быть и не «пудами», как утверждали некоторые доносители, но во всяком случае и не отдельными случайными экземплярами. «Книжки», под каковым названием у крестьян разумелись одинаково и брошюры и прокламации, встречаются в свидетельских показаниях почти на каждом шагу.
По данным полицейского дознания, пропаганда в Лисичьей началась за несколько лет до восстания: «Лисичане стали изменяться к худшему за последние три года», а зима 1901/02 г. была лишь временем особенно интенсивного распространения литературы. Но вскрыт был кружок только благодаря восстанию и в связи с его подавлением. Другими словами, с конспиративной точки зрения дело велось весьма недурно. Хорошо держались и распропагандированные крестьяне. Товарищ (помощник) прокурора, производивший дознание в самой деревне Лисичьей, жаловался своему начальству, что хотя «все нити, с какой бы стороны ни смотреть на дело, ведут в деревню Лисичью», но — «там пропадают, так как здесь дознание наталкивается на такую сплоченную солидарность крестьян в отрицании, при которой никаких новых сведений добыть нельзя». Жандармы не были счастливее прокуроров, и жандармский ротмистр доносил: «Ссылка на свидетелей из деревни Лисичьей почти во всех случаях не находит себе дальнейшего подтверждения, так как все лисичане упорно замалчивают обстоятельства, относящиеся к преступной деятельности Алексеенко (студент Харьковского университета, руководитель кружка) и его товарищей». В окрестностях об организованности лисичан ходили совершенно нелепые слухи, вроде того, что у них «собираются на сходки по звонку», что в каждом разгроме помещичьей усадьбы участвовал хоть один лисичанин и т. п. При всей нелепости таких рассказов они характерны, так как показывают, насколько высоко стояла репутация этого маленького революционного центра среди соседей.
Уже эта сравнительная организованность исключает всякую возможность говорить о первом массовом выступлении крестьян как «стихийном», «голодном» бунте. Голод дал толчок к восстанию, но лозунги последнего были гораздо шире, чем «дайте хлеба», на что несомненно очень хотели бы свернуть некоторые из участников, когда они попали под суд: все в уповании на тот же «закон», якобы ограждавший крестьянина от голодной смерти. Настоящим лозунгом восстания была «земля» — конфискация помещичьих земель и передача их крестьянам. Именно в этом крестьяне видели главный смысл «книжек», к которым более отсталые и далекие от центра относились с почти суеверным почтением. Один ночной сторож еще в конце февраля — значит за месяц до начала движения — говорил рабочим на кухне: «Книжки уже имеются в сельском правлении, и в них написано, что студенты хлопочут, чтобы земля панов перешла к мужикам». Перед восстанием один из его руководителей — тоже местный крестьянин — убеждал колеблющихся: «Не бойтесь! 1 мая начнется и скоро кончится, — всем будет по 9 десятин на душу». Во время самого восстания ссылки на малоземелье, как причину выступления, слышатся на каждом шагу. «У тебя одного 100 десятин, — говорили крестьяне одному богатому арендатору, — а у нас по одной десятине на душу... Попробовал бы ты прожить на одну десятину земли, тогда бы посмотрел, как мы тебя кормили...»
Но если в вопросе о земле крестьяне были вполне сознательными, если — для первого крестьянского выступления — они были недурно организованы, — их политическая идеология оставляла желать очень многого. На примере «закона», якобы ограждавшего русского крестьянина от голодной смерти, мы видели, какие у них существовали иллюзии насчет истинного значения царизма и его законодательства. И это была только часть целого — царизм в целом крестьяне идеализировали не меньше. Самое возникновение восстания они пытались хотя бы косвенно связать с царской волей. «Среди крестьян ходила молва, будто царь спрашивал у Синода: «Кто у вас хозяин, когда вы уезжаете?» Синод отвечал: «Управляющий». — «Можно мне назначить?» — «Можно». Сам царь уехал к теще, назначил управляющего, а этот панов разбирает».