Крестьяне действовали поэтому совершенно спокойно, с полным сознанием своей правоты. Когда появились войска и командиры их угрожали стрельбой, толпа уверенно отвечала: «Брешешь, не смеешь стрелять: царь не велел». А когда все-таки раздавались залпы и толпа рассеивалась, оставляя на месте убитых и раненых, крестьяне, собравшись на другой день, толковали, что офицеры строго ответят за происшедшее «перед государем императором».
Характерно, что вера в царя оказывалась сильнее даже веры в бога. Один из крестьян говорил помещику, усадьбу которого пришли «разбирать»: «Теперь одна натура — природа. Бога нет. Царь уехал к теще. Здесь для крестьян будет лучше, чем на Амуре» (куда советовали крестьянам переселяться некоторые «доброжелатели»).
Нужно отдать справедливость царской администрации — она употребила все усилия, чтобы эту крестьянскую иллюзию разрушить. Помимо расстрелов на месте «преступления», в возможность которых не верили даже запасные гвардейские солдаты (в одной деревне крестьянами командовал только что отпущенный в запас унтер-офицер Преображенского полка), т. е. люди, казалось бы, хорошо знавшие военный устав, крестьяне подверглись жесточайшим истязаниям после уже «усмирения» или когда они, как это было в Полтавской губ., «усмирились» уже сами. Дадим слово опять прокурорам — в этих их показаниях всего менее подозрительным свидетелям. «Двадцать человек обвиняемых голосом Петра Фесуна заявили, что всех их пересекли, получили же они больше 200 ударов каждый, причем в частности Фесун уверял, что сам несколько часов после экзекуции был без сознания». Далее Фесун еще спрашивал: «Почему их из общего числа всех грабителей выбрали для столь жестокого наказания? Кроме того они же по пять месяцев высидели в тюрьме, а теперь хотят в третий раз судить». Обвиняемые хотели также знать, имели ли право казаки забирать у них даром все съестные припасы». «По делу Шацило из разговоров с обвиняемыми выяснилось, что высечены 10 человек; из них Устенко (23 лет) получил 200 ударов, лежал, по его словам, 2 месяца в больнице и теперь еще не может оправиться. Старик 65 лет получил 65 ударов. Подсудимые говорили, что их секли через две недели после происшествия. Распоряжался экзекуцией какой-то чиновник, фамилию которого они не знают. Обвиняемый Щетина, по делу Филимонова и других, объяснил суду, что сначала он получил 200 ударов розог, а когда его, бесчувственного, принесли домой, к нему ворвались два урядника и били его плетьми. Вид Щетины ужасный, — это какой-то полумертвый человек. С ним во время заседаний случались припадки, нечто среднее между Витовой пляской и падучей; особенно один был тяжелый, — длился часа два, пришлось послать за доктором. Кругом крестьяне говорили, что до экзекуции Щетина был здоров».
А когда один из крестьян при виде таких истязаний закричал солдатам: «Какому царю служите, — разве можно так истязать народ, как вы это допускаете?» — то ему немедленно дали 250 ударов розог — на 50 больше, чем другим. Не ссылайся на царя...
Секли направо и налево, секли буквально правого и виноватого. Один крестьянин получил 150 розог за то, что опоздал явиться по вызову губернатора. Высекли, как грабителя, несмотря на все протесты, кучера одной помещицы, который приехал по ее приказанию за ее сеном.
Картина была такая, что одного крестьянина, которого даже не секли, но который видел сечение, пришлось два раза вынимать из петли. На процессе крестьяне, — которые так и не могли понять, за что их еще судят, если их уже наказали столь жестоко, — имели такой вид, что разжалобили даже прокурора. «Обвиняемые, которых я вижу на суде, — писал он, — производят на меня самое грустное впечатление. Это — люди совершенно подавленные своим горем. Многие плачут во время заседания. Одеты они в лохмотья и имеют крайне изнуренный вид». А председатель после нескольких допросов «сделал перерыв, чтобы, — как он выразился, — привести свои нервы в порядок».
Но если председательские нервы привести в порядок было довольно легко, то привести крестьян в «порядок», желательный для царской администрации, не могли никакие истязания, и это опять засвидетельствовано одним из прокуроров. «Присматриваясь к длинному ряду лиц, проходящих перед моими глазами на суде и вне суда, причастных к этим делам, прислушиваясь к их показаниям и говору, я выношу убеждение, что крестьяне устрашены, но вовсе не убеждены. Крестьяне меня поражают еще и незамечаемой в годы моей бывшей службы на местах не то своей одичалостью, не то особой сосредоточенностью. Во всяком случае недоверчивость к начальству и полная от него отчужденность проглядывают во всем». Но если истязать крестьян власти могли вволю, то получить с них какое-нибудь возмещение за причиненные восстанием убытки помещиков оказалось выше сил человеческих. На бунтовавшую округу была наложена контрибуция не более не менее как в 800 тыс. руб. Это было постановление центрального правительства; но когда оно дошло до местных властей, то они единодушно запротестовали. «Все земские начальники единогласно заявили, что приведение высочайшего указа в исполнение в части распределения убытков между сельскими обществами, а не между отдельными виновными лицами, по их мнению, необходимо вызовет среди крестьян большое возбуждение, за последствия которого они не могут поручиться, а тем более не могут принять на себя ответственность за благополучное разрешение могущих быть острых осложнений». А один из дворян заявил, что взыскание убытков «поведет к большому обострению отношений между крестьянами и помещиками, притом в такой степени, что помещикам придется оставить свои имения». В конце концов уже в 1904 г. контрибуцию пришлось сложить, не получив почти ни копейки.
Главную массу восставших составляло беднейшее крестьянство. «Наибольшее количество деревень, участвовавших в беспорядках, приходится на общества, имеющие на душу населения от 0,2 до 0,5 га, т. е. до полгектара, — говорит один исследователь. — Эти села в большинстве случаев участвовали в движении если не целиком, то на 50—70—90, а то и на 100%».
Это наводит на искушение изобразить и все крестьянское восстанне в Полтавской и Харьковской губ. в марте—апреле 1902 г. как восстание деревенской бедноты. Но это было бы верно лишь немногим более, нежели изображение всего движения, как голодного бунта. Конечно по отношению не только к помещикам, но и к купцам, даже к деревенским кулакам восставшая масса состояла из бедняков. Но если под «деревенской беднотой» разуметь то, что обыкновенно под этим словом понимают — разорившихся крестьян, наполовину, а то и совсем переставших быть хозяевами, то такая характеристика будет неверна даже по отношению к полтавско-харьковскому движению, хотя здесь роль «бедноты» в настоящем смысле этого слова и была очень велика. Прежде всего население местного революционного центра, деревни Лисичьей, не совсем подошло бы под это понятие. Прокурорская записка сообщает о нем: «По общим отзывам, крестьяне этого общества отличались прежде особым благонравием и аккуратностью в работах (показания Коломийца и бывшего исправника Андриевского). Они даже владели землей, купленной с помощью Крестьянского банка, но, по словам тех же свидетелей, внезапно прекратили, три года назад, платеж процентов, уверяя, что банк их земли отобрать не может».
Это были таким образом начавшие разоряться типичные середняки, а вовсе не беднота. Далее, в восстании несомненно видное участие приняли выборные крестьянские власти — этот факт, отрицаемый почему-то некоторыми новейшими исследователями, документами вполне подтверждается. Целый ряд сельских старост и сотских даже руководил местами движением. Но если сотским (мелкая полицейская должность) еще мог быть и бедняк, то староста был всегда из середняков — бесхозяйственный староста не имел бы никакого авторитета в деревне. И не к бедноте конечно принадлежал тот преображенский унтер-офицер, о котором мы упоминали: царская гвардия набиралась не из нищих, а из крепкого крестьянства. Словом, даже полтавско-харьковские «беспорядки» были не движением «деревенской бедноты» только, а движением всего крестьянства в целом.
И еще больше этот факт станет перед нами со всей ясностью, когда мы перейдем к крестьянскому движению в других местностях. Там это было именно уже «движение», а не восстание: сплошной массой крестьяне нигде, кроме левобережной Украины, не поднимались. Наиболее оживленным было движение в Саратовской губернии. В одной из местностей этой последней губернии центром революционного движения оказалась местная лавка. Как с удивлением отмечает в своем рапорте прокурор Саратовской судебной палаты, лавочники, «будучи зажиточными и пожилыми крестьянами, почему-то состояли в очень близких отношениях с пользовавшейся весьма дурной репутацией (у полиции конечно) и несостоятельною молодежью и часто угощали ее вином». Как раз в лавке «и происходили нередко сборища», на которых читались «противоправительственные брошюры», в частности например брошюра «Беседа о земле». Причем будто бы эти два лавочника «неоднократно дерзко отзывались о священной особе государя императора, относились враждебно к властям вообще. Один раз один из них позволил себе выразиться: «Мужиков гнут и трут, а вот подождите — ахнете»35
В этой же местности сельский староста стал во главе депутации крестьян к помещику, которому крестьяне (получившие при «освобожденни» дарственный надел, т.е. по одному гектару на душу) предлагали продать им землю и уехать из имения. Земельная теснота и здесь была почвой, на которой развивалось движение, но вовлекло в себя оно вовсе не одну бедноту. В Саратовской губернии мы встречаем там и сям в роли агитаторов и настоящих кулаков, — но это уже исключение. Как правимо, кулак обыкновенно старался держать нейтралитет. Помещика он ненавидел не меньше, чем середняк, но ему бо́льшим приходилось рисковать с обеих сторон — и от начальства в случае неудачи и от своих односельчан, которые в случае удачи весьма легко могли вспомнить об «уравнительности». Но примазаться к движению и извлечь из него возможную для себя выгоду кулак был никогда не прочь — ни в 1902, ни в 1905, ни в 1917 гг.