42. К несчастью своему и Витте, Куропаткин не отличался решительностью ни на поле битвы, ни в многочисленных «совещаниях», которые Николай созывал по поводу своего любимого «предприятия». У него хватало мужества объяснить царю, что война с Японией обойдется почти в миллиард рублей золотом и в 30 тыс человеческих жизней (на самом деле она обошлась вдвое дороже), и намекнуть, что таких жертв Корея не стоит. Но когда он видел, что Николай стоит на своем, он, как послушный солдат, вытягивал руки по швам и говорил: «А впрочем, как прикажете!» А у Николая насчет миллиардов — казенных, собранных с народа, а не из собственного «романовского» кармана — и человеческих жизней, крестьянских или рабочих, было свое мнение. У него слюнки текли при мысли о тех миллиардах, которые потекут в этот самый «романовский» карман из Кореи, и он даже в умиление впадал, созерцая будущую картину своего обогащения. Он заранее соглашался поделиться доходами и, совершенно уподобляясь старозаветному купцу, который после удачного мошенничества вешал колокол на свою приходскую церковь, письменно обещал «излишки» своих корейских доходов употребить на «постройку православных храмов». А главное, что ослабляло сопротивление Витте и Куропаткина, — это была их собственная политика. Оба они, один ради завоевания дальневосточного рынка, другой из-за своих колонизационных планов, не могли оставить Манчжурию. Между тем, если с Японией спор шел из-за Кореи, — с Англией и Соединенными штатами столкновения происходили именно из-за Манчжурии. Деньги же на войну Япония могла получить только от англичан и американцев: столкновение с последними было важнее столкновения с Японией.
Целый ряд причин задерживал однако же и Николая, помимо нерешительного сопротивления Витте и Куропаткина. Сибирская дорога не была еще вполне закончена: даже в 1904 г., когда война уже началась, самый трудный участок, кругом Байкала, только еще достраивался, и через Байкал войска приходилось перевозить на ледоколах. Большой русский флот, — ясно было, что войну с Японией, морской державой, вести без флота нельзя, — также не был еще готов: четыре самые сильные броненосца поспели только к маю 1905 г., чтобы погибнуть в водах Цусимского пролива. Порт-Артур также далек еще был от того, чтобы стать «неприступной крепостью», — такой оценке он опять-таки не соответствовал еще и в 1904 г. Наконец очень скоро после начала корейского «предприятия» обнаружилось, что мы и в Манчжурии-то еще не стоим твердой ногой. Одних договоров и концессии оказывалось мало, чтобы стать хозяевами в этой китайской провинции. Смирные китайцы, лопотавшие что-то на каком-то непонятном языке, возбуждали презрение у русских «колонизаторов». С ними «не церемонились», — даже Витте в своем всеподданнейшем отчете Николаю II о поездке на Дальний Восток не мог скрыть, как безобразничают русские войска в Манчжурии: грабежи, убийства, насилия над женщинами были здесь самым обычным делом. Надо сказать, что русские здесь не были исключением, — Китай грабили понемножку все: одновременно с захватом русскими Порт-Артура англичане захватили Вей-Хай-Вей, а немцы — Киао-Чао. Когда летом 1900 г. в Китае разразилось восстание против «иноземных дьяволов», оно сейчас же передалось и на Манчжурию. Построенная часть железной дороги была почти начисто разрушена. Манчжурию пришлось завоевывать. Завоевание это сопровождалось жестокостями уже совершейно неописуемыми: тысячи китайцев были утоплены в р. Амуре, масса деревень разграблена, сожжена, — словом, после этого китайцы, до тех пор бывшие врагами японцев, готовы были оказать этим последним какую угодно услугу, лишь бы те выгнали русских. Даже то, что японцы в эту так называемую китайскую войну 1900 г. тоже «усмиряли» китайцев (японские войска бок-о-бок с русскими, а также английскими, французскими, германскими, американскими и т. д. брали Пекин), было забыто и прощено после русского похода по Манчжурии.
Последний толчок к войне дало внутреннее положение России: могучим союзником, решившим спор Витте и Безобразова в пользу последнего, оказался Плеве. Мы видели, что к 1903 г. ему удалось несколько запугать русскую интеллигенцию и несколько развратить русского рабочего. Но он не мог не видеть, до какой степени все это ненадежно. Нужны были какие-то гораздо более сильные средства, чтобы отвести надвигавшийся прилив реврлюции куда-то в другую сторону. Народ, явно было, ненавидит все больше и больше «Романовых» и их приспешников. Нельзя ли направить эту ненависть на кого-нибудь другого?
И вот начинаются поиски «национального врага» — сначала внутреннего, потом внешнего.
Малограмотные и невежественные массы всегда с подозрением относятся ко всякому, не похожему на местных, привычных людей, человеку. Всякий иностранец в малоразвитых людях вызывает такие чувства: недаром на языке древних народов «иностранец» и «враг» звучат одинаково или происходят от одного корня. Для темных мещан всякий иностранец подозрителен; а если он конкурирует с ними, лучше их работает или торгует, он им ненавистен. Нельзя ли этим воспользоваться и кстати пугнуть революционеров «гневом народа»?
Начиная с реакции 80-х годов, правительство косо смотрело на евреев, составлявших тогда наиболее трудолюбивую, наиболее живую и интеллигентную часть городского населения юга и запада «Российской империи». Как наиболее живая и подвижная часть городской массы, это была и наиболее восприимчивая к революционной агитации часть. Среди еврейской молодежи были народовольческие кружки, а марксистская литература группы «Освобождение труда» в Вильне, Минске и Киеве стала известна едва ли не раньше, чем где-нибудь в России, — уже с середины 80-х годов. Нельзя сказать, чтобы революционеров среди евреев было больше, чем среди русских; но для царского правительства выгодно было то, что были евреи-революционеры. В свое время оно, мы помним, сумело использовать тот факт, что стрелявший в Александра II в 1866 г. Каракозов был дворянин; еще лучше можно было использовать революционера-еврея. На несчастье правительства, среди организаторов 1 марта была только одна еврейка, да и та играла совсем второстепенную роль: главные участники были чистой русской крови и даже из известных русских фамилий, как Перовская. Тем не менее присутствие среди народовольцев евреев дало толчок к устройству первых еврейских погромов на юге России в 1881—1882 гг. Организатором их, как мы уже упоминали, явился тогдашний директор департамента полиции, будущий министр Плеве.
Погромы сейчас же обнаружили и свою неприятную для правительства сторону. Возбужденная полицейскими агентами толпа не только громила, но и грабила; а так как пограбить больше можно было у богатого еврея, чем у бедняка, то еврейской буржуазии, к революций вовсе не причастной, доставалось больше, нежели еврейской бедноте. Очевидно нужно было организовать преследование евреев как-то иначе. Погромы при помощи темной толпы сменяются со второй половины царствования Александра III «тихим погромом» — в форме всяческих полицейских преследований, обрушившихся на еврейство. Строго проводилась так называемая «черта оседлости», согласно которой евреи не могли жить в великорусских губерниях, а в украинских и белорусских могли жить лишь в городах (где они местами составляли большинство населения, так что выгнать их было никак нельзя), но не в деревне. Евреям был закрыт доступ в учебные заведения так называемой «процентной нормой»: на 100 учеников могло быть не более 3 евреев. Тщательно следили за тем, чтобы евреи не попадали на государственную службу, что бывало в «либеральное» царствование Александра II. Особенной лютостью по отношению к евреям отличался московский генерал-губернатор, великий князь Сергей, младший брат Александра III. Много еврейских ремесленников, издавна живших в Москве и хорошо обслуживавших московское население, было разорено и выгнано в «черту оседлости». В то же время одним из ближайших людей великокняжеского двора был миллионер-еврей, известный железнодорожник Поляков; желавшие торговать в Москве евреи записывались к нему в приказчики, и этих поляковских «приказчиков» было несколько сотен. Таким образом и волки были сыты и овцы целы: и ненависть царской семьи и царских слуг к евреям была удовлетворена, и еврейская буржуазия была цела, — было у кого в минуту жизни трудную перехватить деньжонок.
Обрушившиеся на еврейскую бедноту стеснения конечно только способствовали развитию ее революционности. Достаточно сказать, что «черта оседлости», мешая еврейскому рабочему передвигаться в поисках работы, отдавала еврейский пролетариат, связанный по рукам и ногам, в руки капиталиста «черты оседлости». Среди еврейского пролетариата раньше, чем где бы то ни было, начали складываться социал-демократические организации, к 1897 г. слившиеся во «Всеобщий еврейский рабочий союз» («Бунд» — по-немецки «союз», — как его обыкновевно называют; русские евреи, как известно, говорят на языке, очень близком к немецкому). К началу XX в. еврейская интеллигенция играет уже среди вождей революционного движения гораздо более видную роль, чем играла она среди народовольцев: по данным различных съездов, евреи составляли от одной четверти до одной трети организаторского слоя всех революционных партий.
Это конечно не могло улучшить отношения к еврейству царского правительства, особенно когда во главе последнего стал такой яростный антисемит43, как Плеве. В то же время положение правительства становилось настолько жутким, что отделять овец от козлищ, спасать еврейскую буржуазию было уже некогда. Плеве вновь прибег к обоюдоострому оружию погрома и на этот раз в неслыханных дотоле размерах. В апреле 1903 г. в Кишиневе два дня бушевала мещанская толпа, перебившая и перекалечившая несколько сот евреев и разгромившая более тысячи еврейских домов и лавок; громилы приезжали толпами из соседних городов; полиция смотрела на все это с таким поразительным равнодушием, что сомневаться в ее симпатии к погрому не было никакой возможности. Судебный процесс, который все-таки пришлось устроить, — ибо дело было слишком громкое, о нем заговорили все европейские газеты, — обнаружил и прямое соучастие местной администрации, вплоть до губернатора. Все это конечно замяли, и никто кроме двух-трех мелких громил серьезно наказан не был. Но и с погромами пришлось снова приостановиться; средство было еще более рискованным, чем казалось после опыта 80-х годов. К н