Но стачки не останавливались на экономической стадии: неудержимо росли и политические забастовки, забастовки уже не против хозяина, а против царя.
Агитация в пользу всеобщей забастовки велась большевиками довольно давно — уже летом 1905 г. Московский комитет развил широкую кампанию в этом направлении, стоившую порядочных материальных средств и жертв, но не приведшую тогда к успеху. Партия росла с чудовищной быстротой: в Москве число примыкавших к ней рабочих с 300 в ноябре 1904 г. дошло до 8 тыс. к сентябрю 1905 г. — меньше чем за год партия выросла в 25 раз с лишком. Но организационный охват ее не мог поспевать за количественных ростом. Идейное влияние партии было громадно: меньшевики в Москве отступали в это время совсем на задний план, социалисты-революционеры опирались почти исключительно на мелкобуржуазную интеллигенцию да учащуюся молодежь, — в рабочих кругах за ними шло незначительное меньшинство. Но это еще не значило,что даже большевики имеют за собой стройную, послушную их директивам, пролетарскую армию; и призыв большевиков к всеобщей забастовке в Москве, летом 1905 г., повторяем, успеха еще не имел. Но идея не затерялась — и всего через три-четыре месяца, когда стихийный60 рост революции создал нужную атмосферу, идея осуществилась, хотя на этот раз к всеобщей забастовке никто специально не призывал. Без всякого преувеличения: всего за месяц ни одна из революционных организаций не думала, что мы стоим накануне новой громадной волны рабочего движения, гребень которой поднимется далеко выше 9 января. Поглощенные текущей политической борьбой, эти организации все свое внимание сосредоточивали на предстоящих, как казалось, выборах в «булыгинскую думу» и на агитации в пользу бойкота этих выборов. А так как было ясно что бойкот может удаться, самое лучшее, в пределах городов, что деревня будет выбирать и в лице помещиков и в лице крестьян, то массовое выступление пролетариата и приурочивалось к созыву Думы, предполагавшемуся 10 января (ст. ст.) 1906 г., — как нарочно, это было на другой день годовщины «кровавого воскресенья», которого русский рабочий не мог не вспомнить. Оставшиеся три-четыре месяца давали полную, казалось, возможность развить агитацию и в пользу бойкота и в пользу нового политического выступления рабочих.
Эта агитация сразу же кстати могла уцепиться за новую «революционную возможность», открывшуюся благодаря тем демагогическим заигрываниям министров Николая II с буржуазной интеллигенцией, о которой уже говорилось выше. Сосредоточивая всю силу сопротивления на борьбу с рабочим движением, правительство Николая, уступив правому крылу земцев на «булыгинской думе»» решило уступить и крайней правой городской интеллигенции, в лице профессуры, на университетской автономии. Профессура этой автономии давно добивалась. По сути дела спор тут был очень близок к спору о «властном земстве», — к вопросу о независимости местных дел от местной чиновничьей администрации. Земцы добивались, чтобы их губернатор был своим, земским губернатором, а не присланным из Петербурга «бюрократом». Профессора хотели, чтобы университетом управлял их, выборный, ректор, а не назначенный из Питера чиновник, попечитель учебного округа. Ни те, ни другие — ни земцы, ни профессора — не думали при этом отрицать даже самодержавия: только бы они непосредственно подчинены были центру, а не местной «бюрократии». Как всем политически ограниченным людям, им казалось, что все непорядки в университете происходят от того, что профессора — «не хозяева у себя дома». Дай только им власть в руки — и в высшей школе водворятся «тишь, гладь и божья благодать». Если рассматривать земство как чисто помещичье учреждение, а высшую школу как учреждение классовое, буржуазное, — и земцы и профессора были в известной степени правы: избранник местных землевладельцев имел бы среди них больше авторитета, нежели присланный из Петербурга чиновник; буржуазный профессор больше мог повлиять на буржуазную же молодежь, нежели ненавистная этой молодежи «полиция», в лице ли инспектора, в лице ли попечителя округа.
Впоследствии, в мирное время, «автономия» и оказывала в этом направлении услуги самодержавию. Но в 1905 г. буржуазная молодежь была захвачена и увлечена массовым движением. Ее руководящие кружки принадлежали в те дни если не к социал-демократам (преимущественно меньшевикам), то к социалистам-революционерам. Для самодержавия ни от тех, ни от других не могло быть большой выгоды. Оно рассчитывало передать власть в высшей школе будущим кадетам и октябристам, а университетская автономия оказалась в руках эсдеков и эсеров. Съехавшееся после каникул в 1905 г. студенчество решило не продолжать забастовки, которой оно не прекращало с 9 января, но использовать университетские аудитории для революционного движения. По всем высшим школам пошли тысячные митинги, которым полиция не могла помешать, потому что в «автономную» школу она входа не имела без приглашения местных властей. А те и рады были бы позвать городового, но настроение студенчества не позволяло об этом и думать. После первого же митинга, в 3 тыс. человек, ректор Московского университета Трубецкой запротестовал было и хотел закрыть университет, но волны пошли через его голову. Скоро и профессорский, «академический» союз (один из «профессионально-политических») должен был признать митинги в стенах высшей школы нормальным явлением. Революция завоевала себе свободную трибуну.
Сами завоевавшие, повторяю, не думали, до какой степени это будет кстати. Чуть не на другой день после первых же университетских митингов новая волна рабочего движения уже была налицо.
Предвестники надвигающейся бури чувствовались уже недели за три. В конце августа (старого стиля) вновь вспыхнула стачка на нефтяных промыслах в Баку; причиной было неисполнение нефтепромышленниками данных ими еще в конце 1904 г. обещаний. Для борьбы с забастовкой на этот раз было пущено в ход средство, в те дни новомодное, но которому предстояла широкая популярность: против рабочих были выдвинуты мобилизованные администрацией черносотенцы. «По мелочам» этот прием пускался в ход раньше: в Курске еще весной против манифестации учащихся, в Нижнем-Новгороде летом против интеллигенции и рабочих. В кавказской обстановке дело приняло характер вооруженной резни. Баку сделался театром гражданской войны, во время которой выгорела вся Балахано-сабунчинская промысловая площадь. Первым последствием был острый нефтяной голод: нефть вздорожала на 200—300%; следующим — обострившаяся заминка в тех предприятиях Центрально-промышленного района, которые работали на нефти. Не нужно забывать, что кризис первых лет XX в. все еще не был изжит окончательно, — новый промышленный подъем наступил только уже в 1909 г. Фабрики и заводы начали закрываться, безработица усиливаться, брожение среди рабочей массы также.
В эту раскаленную атмосферу начали падать, как нарочно, вспыхивающие одна за другой во второй половине сентября (старого стиля) частичные забастовки. Заслуживает внимания, что, вопреки мещанской теории о «царе-голоде» как вожде революции, бастовали вовсе не самые голодные — и самые отсталые — группы пролетариата, наоборот: поднимались слои уже со славным забастовочным прошлым, имевшие крупные завоевания, материальное положение которых не ухудшалось, а улучшалось относительно, но которые конечно никак не могли считаться удовлетворенными. Тут надо вспомнить, что увеличение заработной платы даже наиболее выигравших рабочих не превышало 20%, тогда как цены на продукты потребления поднялись на 25—30%.61 Забастовочная борьба в сущности еле-еле помогала рабочему держаться на том жизненном уровне, который он себе завоевал к началу XX столетия.
Если он не хотел опускаться, ему нужно было бороться дальше, бастовать и бастовать. Те, кому удавались прежние забастовки, естественно, шли увереннее по этому пути и легче начинали. Московские печатники уже в 1902 г. добились крупного увеличения заработной платы и с тех пор имели свою нелегальную организацию. Военная дороговизна (не забудем, что мир только что был заключен и давление войны на внутренний рынок еще ощущалось со всею силой) свела почти к нулю все их предшествующие завоевания.
Нужно было бастовать дальше. Нелегальная организация, которою уже овладели в то время меньшевики, стремилась оттянуть выступление все до того же рокового дня — созыва Думы. Но «несознательные рабочие», — как писал московский корреспондент большевистского «Пролетария»» — «чистые экономисты и небольшая группа рабочих, прошедших через зубатовскую школу», — как пишет меньшевистский историк движения62 — настояли на немедленной экономической забастовке. Пишущему эти строки пришлось быть на одном заседании забастовочного комитета печатников, и ему не показалось, чтобы его члены были «несознательными», в классовом смысле слова. Но они конечно весьма далеки были от политической революции. Наборщики требовали, чтобы им платили за знаки, а правление типографии по традиции стояло за расчет по буквам; разница выходила около 12%.
К наборщикам очень скоро присоединились пекари — группа, опять-таки недавно, в апреле, выигравшая большую забастовку и имевшая все основания жаловаться на неисполнение предпринимателями данных тогда обещаний. Внешний ход дела так хорошо изображен в той статье «Пролетария» (№ 21, статья от 4 октября старого стиля 1905 г.), на которую мы сейчас ссылались, поправляя ее в вопросе о «несознательности»63, что дальше мы передадим дело ее словами:
«Стачку наборщиков в Москве начали как сообщают нам, несознательные рабочие. Но движение сразу ускользает из их рук, становится широким профессиональным движением. Присоединяются рабочие иных профессий. Неизбежное выступление рабочих на улице, хотя бы для оповещения неосведомленных еще о стачке товарищей, превращается в политическую демонстрацию с революционными песнями и речами. Долго сдерживавшееся озлобление против гнусной комедии «народных» выборов в Государственную думу прорывается наружу. Массовая стачка перерастет в массовую мобилизацию борцов за настоящую свободу. На сцену является радикальное студенчество, которое и в Москве приняло недавно резолюцию, вполне аналогичную петербургской; резолюция эта по-настоящему, языком свободных граждан, а не пресмыкающихся чиновников, клеймит Государственную думу как наглую издевку над народом, призывает к борьбе за республику, за созыв временным революционным правительством действительно всенародного и действительно учредительного собрания. Начинается уличная борьба пролетариата и передовых слоев революционной демократии против царского воинства и полиции.