67.
Самыми грозными были известия с Дальнего Востока. Там стояла еще недемобилизованная, несмотря на заключение мира, вчерашняя «действующая армия», единственная организованная большая военная сила, оставшаяся вне Петербурга у Николая: остальные войска были распылены на огромном пространстве маленькими кучками. Запасные старших сроков, из которых состояло большинство манчжурской армии, не понимая, чего их держат за много тысяч километров от родины, раз мир заключен, все время глухо волновались и наконец начали демобилизоваться сами, стихийно уходя со своих стоянок и захватывая поезда, шедшие в Россию. Начальство топталось перед этим явлением, но так как настроение всей армии было весьма единодушное, то тут опереться на «верные присяге» части было нельзя. Пробовали опереться на хунхузов (китайских бандитов), организованных одним русским генералом, но, кроме очень большого кровопролития, из этого ничего не получилось. Настроение захватывало даже офицерство, среди которых тоже не мало было запасных («прапорщиков запаса»). В конце ноября из Иркутска, первого большого центра на пути стихийно двигавшейся в Россию массы, телеграфировали: «Вчера вечером в городском театре, в присутствии представителей печати, состоялся митинг всех войск иркутского гарнизона. Собралось до 4 тыс. солдат. Председательствовал унтер-офицер. Солдатами и офицерами было произнесено много великолепных речей. Решено предъявить требования об улучшении экономического, служебного и правового положения солдат и в случае неудовлетворения их устроить мирную забастовку. Единогласно также весь гарнизон выразил желание присоединиться к требованиям всего русского народа об отмене смертной казни, военного положения, созыве учредительного собрания путем четырехгранного голосования. В городе чрезвычайный подъем духа; солдаты и казаки повсюду восторженно приветствуются населением. Черносотенников — как не было».
Так называемые «дни свободы» — так окрестили промежуток между октябрьским и декабрьским 1905 г. выступлениями пролетариата — были таким образом днями трепета для самодержавия. Но ко всему люди привыкают. Особенно успокоительно должно было действовать на самодержавие то, что оно чувствовало все возрастающую безопасность в самом центре — в Петербурге. Революция бушевала по всей стране, но было куда от нее спрятаться, ибо здесь, в Петербурге, революция терпела одну неудачу за другой.
Первая из этих неудач заключалась в том, что революции не удалось дать зародышу революционной власти, каким был совет, своего председателя. Мешали два условия. Первым была та «склока» трех революционных организаций — социал-демократического большинства, социал-демократического меньшинства и эсеров, — о которой уже говорилось. Вторым то, что все три организации только в октябре вышли из подполья. Лишь в конце октября в Петербурге появились открыто социал-демократические газеты — большевистская «Новая жизнь» и меньшевистское «Начало», с лозунгом — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Это было великим торжеством для русского пролетариата — видеть лозунг международной пролетарской борьбы открыто красующимся на газете, массами продававшейся на каждом перекрестке. Но только долгие месяцы такой открытой пропаганды могли познакомить широкие массы с физиономией тех партий, которые газеты издавали. До этого партии знали по имени и по людям, которые от имени этих партий выступали на собраниях, а в условиях подполья вожди конечно выступали возможно реже и только в более тесном кругу. Словом, те партийные товарищи, которых можно было бы выдвинуть в председатели совета, по тем или иным причинам выдвинуты быть не могли, и председателем стал человек почти столь же случайный, как севастопольский Шмидт, — некто Носарь, адвокат, выступавший еще во время агитации по поводу комиссии Шидловского и широко популярный в рабочих кругах. У одного рабочего, Хрусталева, он заимствовал фамилию, под которой и выступал, отчего в историю он вошел с двойной фамилией Хрусталева-Носаря. Черносотенная печать, видя это имя связанным со всеми выступлениями совета, вообразила, что это — подлинный вождь петербургского и чуть не всероссийского пролетариата, и сделала Хрусталеву-Носарю огромную рекламу. На самом деле это был горячий и довольно сумбурный оратор, политически чуть-чуть более грамотный, чем Шмидт, но хотя он и вписался под конец формально в меньшевистскую фракцию, на деле он не был даже и меньшевиком.
Совершенно естественно, что такому председателю недостатки совета казались его огромными достоинствами. «Положительные требования не сразу явились на советском знамени», — писал он впоследствии о совете.
«Совет не был политической партией, не был кружком заговорщиков, вроде карбонариев или гетеристов.
Члены его не рекрутировались из рядов политических единомышленников, при самом вступлении разделявших основные требования партии или «сообщества».
Совет был выборной пролетарской организацией. Программа совета, вся его деятельность, тактика определились составом депутатов, влиянием и настроением всей рабочей массы»68.
Хрусталеву не приходило в голову, что тактика временного революционного правительства, — а совет был его зачатком, — должна определяться не «настроением», а интересами рабочей массы и той революции, которую эта масса делала, и что наличность в таком собрании партийной дисциплины отнюдь не превратила бы его в «карбонариев» или «гетеристов»69. Пролетариат не затруднился бы выбрать партийных людей, если бы он их знал. Все дело в том, что партийные организации только-только вышли на поверхность, и пролетариат знать не мог их вождей.
Не слаженный организационно, не «связанный» определенной политической линией, совет естественно не мог сразу взять и определенный курс. Стачечная энергия в нем била через край, и сейчас же обнаружилось, насколько поспешно была прекращена забастовка после 17 октября: всего через неделю оказалось возможным и даже необходимым возобновить военные действия. Цель удара пролетариат инстинктивно наметил вполне правильно. Еще до октября рабочие уже достаточно близко подошли к 8-часовому дню; лозунг был широчайшим образом популяризирован еще 9 января. Движение пошло тут так же стихийно, как сама октябрьская забастовка: уже 27—28 октября (ст. ст.) металлисты революционным путем ввели у себя 8-часовой рабочий день (9-часовой уже был большинством завоеван). Исполнительному комитету совета оставалось только санкционировать инициативу металлистов, и он «без прений, без обсуждения», постановил 29-го числа: с 31-го начать борьбу за 8-часовой день во всех петербургских предприятиях. Хозяева, еще ошарашенные недавней всеобщей забастовкой, еще не вышедшие из-под гипноза блестящей победы пролетариата над Николаем (победы, которой буржуазия втайне сочувствовала, — мы это сейчас увидим), первые дни держали себя пассивно. Но всего через три дня борьба была прервана по инициативе самого совета, объявившего новую политическую забастовку.
Как раз накануне начала борьбы за 8-часовой день было подавлено кронштадтское восстание матросов. Правительство собиралось их судить полевым судом; говорили о предстоящем расстреле 600 человек. Пролетариат не мог допустить такого ужаса; настроение рабочих несомненно требовало вступиться за матросов, и — что еще лучше — совет мог это отлично мотивировать политически. «Если мы, — говорил один из депутатов, — отнимем товарищей матросов у самодержавия и спасем их от смерти, то мы тем самым приготовим смерть самому самодержавию. Своей защитой мы приобретем себе друзей среди войска». С особенной яркостью в этот именно момент выступила классовая солидарность пролетариата с моряками. «Моряк — такой же рабочий, только одетый в шинель», — говорил впоследствии, на процессе совета, один из участников стачки. Все заводские резолюции в один голос повторяли: «Мы не дадим матросов под расстрел». И в глазах самих рабочих их экономические интересы отступали на второй план перед готовившейся в Кронштадте трагедией. «Какие там экономические требования, — говорили на Балтийском заводе, когда встал вопрос, за что же бастовать — за 8-часовой день или за кронштадтцев, — когда столько народу расстреливают. Мы должны постоять за матросов».
Рабочие забастовали необыкновенно дружно. «В ноябрьскую стачку совету не приходилось уделять время для привлечения небастующих рабочих к стачечному движению. Рабочие все бастовали», — рассказывает Хрусталев в своей истории Петербургского совета 1905 г. Настроение как настроение было верное, — но бастовать сразу за две вещи было все же нельзя: стачка за кронштадтцев отодвинула стачку за 8-часовой день. В том, что касается моряков, стачка была выиграна: правительство Витте, радовавшееся, что рабочие «успокаиваются», и возлагавшее все надежды на конфликт пролетариата с предпринимателями (об этом прямо говорилосъ в совете министров 4 ноября ст. ст.), было ошеломлено неожиданно для него вспыхнувшей новой политической забастовкой. На возобновление конфликта оно не пошло — кронштадтское моряки были преданы обыкновенному суду, по законам мирного времени. Но борьба за 8-часовой рабочий день была проиграна. Нескольких дней отсрочки, которые получили предприниматели, было достаточно, чтобы они вышли из оцепенения, приняли определенные решения и сорганизовались. Часть заводов была без церемонии закрыта, — «пока рабочие не станут на работу на прежних условиях»; на других было вывешено объявление, угрожающее расчетом в случае дальнейшего применения революционным путем 8-часового дня.
Ожидания правительства Витте, что экономическая борьба выведет буржуазию из состояния благожелательного — по отношению к революции — нейтралитета и повернет ее против рабочих, оправдались полностью. «В октябрьскую стачку капиталисты не только не препятствовали рабочим митингам на заводах и фабриках, — они выдали большинству рабочих заработную плату в половинном размере за стачечные дни, а в некоторых предприятиях заработок был выдан полностью. За стачку никто не был рассчитан. На Путиловеком и других заводах фабричная администрация выплачивала депутатам совета заработок полностью в те дни, когда они были заняты на заседаниях совета. Администрация Обуховского завода предупредительно предоставляла депутатам совета заводский пароход для поездок в город».