Русская история. В самом сжатом очерке — страница 70 из 100

89. А помещиков перед этим громили исправно все вместе.

Паника помещиков перед этой неожиданно для них поднявшейся крестьянской волной не поддается описанию. Надо видеть град телеграмм, сыпавшихся с мест в центр в наиболее критические моменты движения — в октябре-декабре 1905, в июне 1906 г. Тамбовский предводитель дворянства телеграфировал Витте 29 октября: «Губерния в опасности; в уездах Кирсановском, Борисоглебском сожжены, разграблены более тридцати владельческих усадеб; ежедневно получаются известия о новых разгромах. Возможные меры приняты, но войск мало, часть их отозвана». Два дня спустя летела телеграмма тамбовского губернатора: «В отдельных местах Тамбовского уеаза ожидаются ночью погромы, посланы войска; в Кирсановском уезде разгромы, поджоги продолжаются; вице-губернатор, советник губернского правления Луженовский90 успешно действуют, но малочисленность войска — причина невозможности сразу подавить погромы... По уходе войск вновь возобновляются грабежи... Банды состоят из конных, хорошо вооруженных крестьян, главным образом балашовцев (т. е. из соседней Саратовской губернии, — губернатор не прочь был свалить вину на соседа. — М. П.); поджоги совершаются с помощью особых химических препаратов... Малочисленность войск, особенно кавалерии, тормозит дело...» На другой день шла телеграмма губернской земской управы. Центр местного либерализма вопил: «Аграрное движение быстро растет, масса усадеб уничтожена; землевладельцы бегут; количество войск слишком недостаточно. Путь убеждений не действует на массы; необходимы войска и немедленная замена введенной в губернии усиленной охраны военным положением». И на все это, беспомощно схватив себя за голову, министерство внутренних дел могло только ответить: «К сожалению все мои (министра Дурново — М. П.) настояния о присылке войск остаются без успеха, за неимением вообще войск в империи. Необходимо пока довольствоваться тем, что есть. Действуйте круто и сурово...»

На другую телеграмму то же министерство ответило еще лаконичнее: «Все это известно, но ничего сделать нельзя». А немного погодя неслись телеграммы из Симбирской (Ульяновской) губернии. Начинал исправник Ардатовского уезда: «В уезде плохо; умиротворить крестьян может только военное положение. Сейчас сергачский и курмышский исправники просят помощи военной силы, кругом погром и разорения. Мирный народ в страхе; не знаю, что делать». Продолжали помещики: «Весь Курмышский уезд охвачен аграрными беспорядками. Более 20 имений ограблено и разрушено. Помещики спасаются бегством. Немедленно пришлите войска. Землевладелец Волков». «В уезде полные беспорядки, разграблены усадьбы Панова, Волкова, Таушева, все хутора близ Анастасова. Движенне идет от Анастасова на Языково; просим немедленно прислать войско. Андреевский, Бобоедов, Панов, Брандт, Волков, Давлет-Кильдеев». Из Пензы: «В Петровском и Сердобском уездах жгут усадьбы, грабят, агитаторы ездят в военных мундирах, защиты нет, войска мало; убедительно просим увеличить число войсковых частей и казаков в распоражении пензенского и саратовского губернаторов; умоляем о помощи, иначе — полное опустошение губернии». Подписалось полторы дюжины помещиков, в их числе пестрели самые известные дворянские фамилии России.

Летом 1906 г. возобновились те же картины. 28 июня из Воронежа другой дворянский цветник взывал к министру внутренних дел: «В Бобровском уезде крестьяне производят разгромы имений; разграбляют, увозят все имущество, жгут постройки, скирды хлеба, хлеб с арендованной земли, увозят и владельческие хлеба; уничтожают конные заводы, как например в имении князя Орлова: уничтожают целые усадьбы, рубятся вековые сады; убытки миллионные, масса семейств владельцев, арендаторов, служащих осталась без куска хлеба, не обошлось без массы убийств. Белостокский погром бледнеет перед бобровским. Просим Думу, принявшую участие в несчастьях Белостока, не оставить и нас, бобровцев». Каково было это читать Столыпину, — министром внутренних дел был уже тогда он, и при нем российские благородные дворяне должны были завидовать участи белостокских евреев.

Паники в 1906 г. пожалуй было еще больше, чем в 1905 г., оттого в литературе и можно встретить совершенно неверное утверждение, будто главной волной деревенской революции была именно вторая, лето 1906 г. (это утверждение имелось между прочим и в первых изданиях настоящей книжки). На самом деле и по числу выступлений и по количеству захваченных движением уездов максимум крестьянских восстаний совпадает с максимальным подъемом всей революции — последними месяцами 1905 г. (почти 800 выступлений и 261 уезд; в 1906 г. с мая по август около 750 выступлений и 250 уездов; правда, что в некоторых уездах, например в только что названном Бобровском, движение 1906 г. отличалось исключительно сплошным характером, в среднем число выступлений от трех до четырех на уезд). И тут гегемония пролетариата в деревенском движении нашла себе еще раз выражение: в месяцы наивысшего подъема рабочей революции деревня бунтовала всего больше.

Помещичья паника имела некоторые, объективно полезные, последствия: перепуганные дворяне спешили ликвидировать свои имения, и в ближайшие годы после революции около 10% помещичьей земли поступило на рынок — больше всего в губерниях, где особенно сильно было восстание: в Воронежской и Тамбовской — до 30%, в Симбирской — до 35% в Самарской — до 37% и Саратовской — до 40%. Но насколько дворянские страхи перед «уничтожением всякой культуры» были объективно обоснованы? Мы видели, что самое крестьянское движение было недурно организовано, но преследовала ли эта организация только элементарно погромную цель — нажечь и награбить побольше и поскорее?

Прежде всего были ли актом бессмысленного вандализма поджоги? Вот как описывает крестьянскую тактику один современный наблюдатель: «Главные моменты действия крестьян следующие: 1) удаление помещиков с семьей из усадьбы; 2) разбор и дележ хлеба и продуктов, а иногда и домашней движимости; 3) выведение скота; 4) расчет батраков и домашней прислуги и 5) часто поджог экономических построек. Помещики выезжают по предупреждению крестьян, и насилий над ними никаких не допускается. Одновременно с разгромом экономий крестьяне в принципе решают о передаче с весны помещичьей земли миру в уравнительное пользование, о чем составляются во многих местах общественные приговоры. Урядники, стражники скрываются, а по местам и арестованы крестьянами. Во главе крестьян, нападающих на помещичьи усадьбы, стоит обыкновенно вооруженная дружина; дележом хлеба и продуктов и деньгами заведуют комитеты или братства из честных крестьян. Захваченные в экономических конторах, в казенных винных лавках или у сборщиков питейных доходов суммы обращаются в общественную собственность. Поджог владельческих построек мотивируется крестьянами двумя соображениями: а) если постройки будут сожжены, то помещики не будут в состоянии скоро вернуться в деревню, и следовательно легче упрочится новый порядок землевладения; б) если постройки останутся целы, то они послужат удобным помещением для казаков, к которым у крестьян всеобщая ненависть. В результате пожарами истреблены сотни построек на несколько миллионов рублей. Сожжены до тла все постройки в таких огромных имениях, как герцога Лейхтенбергского, кн. Вяземского, такие дома-дворцы, как кн. Прозоровского и Демидова. Часто сжигаются усадьбы, безотносительно к тому, каковы ранее были отношения крестьян к владельцам, безотносительно к взглядам помещиков; сожжены постройки известных местных либеральных земцев — Львова, Ермолаева, Веселовского и др.; разорены до основания десятки старинных дворянских усадеб с ценными библиотеками, картинами и пр. В Балашовском, Аткарском, Петровском и Сердобском уездах уцелевшие помещичьи усадьбы считаются единицами»91.

Приведенные разрядкой слова — не случайный домысел корреспондента «Русских ведомостей». То была общераспространенная мотивировка. Один воронежский помещик писал Столыпину в 1906 г. о существующей в крестьянской среде уверенности, что «помещичьи земли непременно перейдут во владение крестьян и что, уничтожая помещичьи усадьбы и разоряя помещиков, крестьяне скорее добьются этого перехода». По донесению рязанского жандарма: «В селениях Благих и Канищеве образовались шайки из местных крестьян, поставившие своей целью поджоги имений и зажиточных местных крестьян с целью грабежа во время пожара. Лица, составившие шайки, прикрываются целью выжить помещиков посредством поджогов. Остальное крестьянство втайне сочувствует этим разбойникам и не выдает их, хотя сюда присоединяется страх мести со стороны поджигателей». Рязанский губернатор писал: «Пожары принимали угрожающий массовый характер; успех такого движения обусловливался главным образом тем, что все совершалось втайне, впотьмах и вместе с тем при явном сочувствии целых крестьянских обществ. С таким явлением открытая борьба невозможна; всякие открытые требования власти оставались безрезультатными, обычные опросы при составлении протоколов не давали никаких данных к обвинению кого-либо в поджоге, а между тем по всем обстоятельствам пожара было ясно, что это поджог. Пришлось в Раненбургский и Ряжский уезды мобилизовать особые сыскные силы, делу розыска по этим пожарам придать особую организацию, выслав на место специально как особых чинов, так и сыскных агентов, а равно и отдельные отряды стражников для установления во многих местах разъездов и караулов. Только таким путем удалось прекратить развитие поджогов и пожаров и вместе с тем хотя сколько-нибудь выяснить всю неприглядную картину их организации. Оказалось, целые деревни, в особенности молодежь, считали поджоги и пожары верным средством в борьбе с помещиком, владельцем давно облюбованной ими земли. Во многих местах для поощрения поджигателей собирались деньги на красного петуха». Наконец также мотивировали свои действия и сами крестьяне. В Симбирской губернии: «В начале лега крестьяне держали себя вполне мирно, но ко времени уборки сена (15 июня) они стали