предъявлять помещикам, которые не вошли с ними в соглашение относительно земли, требование вдвое больших цен на рабочие руки, чем обыкновенно, а в некоторых местах совершенно отказывались убирать сено. Через несколько дней требования стали предъявляться в более настойчивой форме: говорили обыкновенно, что если помещик не войдет с ними в соглашение, то они не дадут ему убирать хлеб совсем и сожгут усадьбу. Требование земли предъявлялось деревнями на те земли, которые они обрабатывали при крепостном праве. Положение помещиков было безвыходное, и мало-помалу все наши соседи уступили крестьянам свои посевы исполу».
Таким образом даже наиболее «пугачевские» по форме действия крестьян были по существу отнюдь не «стихийными», а вполне обдуманными и сознательными. Мы несомненно имели бы гораздо больше образчиков этой обдуманности и сознательности крестьян, если бы наш источник — губернаторские и жандармские донесения — больше интересовался порядками, которые заводили крестьяне в захваченных усадьбах, нежели произведенными ими «беспорядками». Но кое-какие весьма выразительные примеры сохранились и в губернаторских донесениях. Вот например образчик батрацкого движения в Орловской губернии: «В принадлежащем Воейковой Литижском имении Севского уезда рабочие 30 мая прекратили все работы, предъявив к имению экономические требования, а именно: улучшение пищи, улучшение их положения, сокращения рабочего времени и увеличение платы. На следующий день забастовали рабочие Владимирского хутора Воейковой, а затем Татьянинского; требования предъявлены такие же, как и в Литижском имении. При переговорах рабочие отказались от некоторых своих требований, в том числе и от сокращения своего рабочего времени. Администрация имений согласилась выполнитъ их мелкие требования об улучшении их положения и улучшить пищу, отпуская мясо вместо ¼ фунта ½ фунта; что же касается увеличения жалованья, то соглашение еще не состоялось, так как последнее требование рабочих — об увеличении жалованья на 50%, а владелец соглашается дать прибавку 25%. Рабочие Владимирского и Татьянинского хуторов это предложение приняли и приступили к работе, но при непременном условии, что они получат то же, что будет дано литижским рабочим. В Литижском имении рабочие стоят на прибавке 50%, и забастовка продолжается. По просьбе администрации рабочие дали согласие назначать сменами рабочих для ухода за скотом».
В 80-х годах на фабриках иногда бастовали не так организованно... А вот образчик того, как распоряжались крестьяне с землей в захваченном имении. В Воронежском уезде в 1906 г. «крестьяне села Марьевки Верхнехавской волости 3 июня поделили между собой землю помещика Потамошнева («скупого, вздорного, бессовестно эксплоатирующего крестьян» человека, по отзыву местного жандарма) по 4 десятины на душу, причем самому Потамошиеву отвели 5 десятин. Надо вспомнить эту, сейчас приведенную, характеристику Потамошнего, чтобы оценить поступок крестьян.
У крестьян была вполне определенная цель, ясно видная даже и полицейским наблюдателям поумнее. Лучше и короче всего выразил это знаменитый адмирал Дубасов, усмирявший ряд восставших губерний. Из Курской губернии он писал в ноябре 1905 г.: «Главной причиной возникшего здесь движения — давно обостренный вопрос земли; крестьяне считают, что источник всех их тягостей — малоземелье; у помещиков земли много, они решили выжить помещиков, завладеть их землею. Деятельная пропаганда подняла их на это; агитировали местные элементы, частью пришлые; толчком был манифест 17 октября, ибо ожидали земли, но не получили».
Чрезвычайно характерно это преломление в крестьянском сознании манифеста 17 октября. Интеллигенция ждала от него «настоящий конституции»; рабочие ничего не ждали; крестьяне ждали земли.
Некоторых «усмирителей» это наблюдение навело на весьма логический вывод — ликвидация крестьянского движения при помощи «безотлагательной и радикальной аграрной реформы, проведенной в жизнь никак не позднее будущего 1906 г.». «С этой целью, — писал из Тамбовской губернии генерал Струков, — представляется учредить во всех уездах особые комиссии, которые, при участии уполномоченных от каждого сельского общества и представителей от местных землевладельцев, исследовали бы экономическое положение каждого сельского общества и наметили те наиболее существенные нужды каждого из них, удовлетворение которых безотлагательно необходимо. Далее было бы крайне желательно теперь же сделать распоряжение, чтобы Крестьянский банк удовлетворял ходатайства крестьян о покупке земли по возможности немедленно, при минимуме формальностей, не откладывая оценок покупаемой земли, не требуя заключений по каждой покупке и продаже от местных земских управ».
Так торопились тамбовские помещики отделаться от земли. Тамбовское дворянское собрание со своей стороны предлагало «признать наилучшим необходимым средством для успокоения возникших беспорядков скорейший созыв Государственной думы на точном основании манифеста 17 октября, причем признать необходимым, чтобы крестьянский вопрос был поставлен в Думе на первую очередь. Просить губернского предводителя дворянства это заключение собрания довести до сведения председателя совета министров, графа Витте».
Памятником этого вида помещичьей паники осталось «дело» совета министров 1906 г. об аграрной реформе, с целым рядом проектов высочайшего манифеста о дополнительном наделении крестьян землею. Но проекты остались проектами, а к тому времени, когда собралась I Государственная дума, было твердо решено Думу разогнать, если она осмелится только заговорить об аграрном вопросе.
Причиной было отнюдь не прекращение аграрных волнений, — напротив, именно во время заседаний I Думы они и вспыхнули последний раз яркой вспышкой. У этой вспышки был ряд причин, не имевших никакого отношения к Думе. Тут был и «манчжурский солдат» — демобилизованный армеец, вернувшийся с Дальнего Востока. Его присутствие засвидетельствовано и губернаторскими донесениями, упоминающими иногда, что тот или другой крестьянский агитатор набрался вольных мыслей «во время пребывания в действующей армии на Дальнем Востоке». Тут сказался и неурожай: в 1905 г. хлеба родилось меньше по сравнению с 1904 г. (когда урожай был выше среднего) на 15% по всем землям — помещичьим и крестьянским; а мы знаем, что и в обычные годы крестьянский урожай был меньше помещичьего. Но всколыхнули крестьян конечно и выборы в Думу, что отразилось между прочим рядом крестьянских наказов, к сожалению до сих пор еще мало изученных, — а они не менее любопытны, чем французские наказы 1789 г. Но в числе всех этих разнообразных причин крестьянского движения 1906 г. не было одной: не было рабочей революции. Разбитая на баррикадах в декабре она тоже не могла подняться, и хотя кривая забастовок весною 1906 г. и дала крупный взмах кверху, ничего подобного октябрю или декабрю более уже не было. И этого было достаточно, чтобы правительство осмелело.
Очень характерно, что первые же «решительные» телеграммы министра внутренних дел непосредственно следуют за подавлением московского восстания. Мы видели, как отвечал Дурново перепуганным помещикам еще в ноябре-декабре 1905 г.: «Все знаю, да ничего не могу поделать». А на новый 1906 г. мы читаем такую телеграмму курскому губернатору: «Чтобы покончить с беспорядками, примите самые суровые меры; деревню бунтовщиков полезно стереть с лица земли, а их самих истреблять без снисхождения силою оружия». Вот как расхрабрился Дурново, справившись с московскими рабочими. А к февралю курский губернатор доносил уже о «чрезвычайном переполнении тюрем», которое вызывало у него даже опасения, поскольку в тюрьмах скоплялся «самый беспокойный элемент». Можно подумать, что в тюрьмы сажали ранее только самую спокойную часть населения.
Опасения губернатора были основательнее, нежели победоносный тон министра. В июне губернатор телеграфировал — уже Столыпину, а не Дурново: «В Курске настроение повышенное, вселяют тревогу неурядицы в войсках, начавшиеся с прибытием с Востока Козловского полка. Нижние чины самовольно уходят в лагеря; при их участии устраиваются импровизированные митинги. Кроме случая с Козловским полком пока явных проявлений неповиновения не было, но влияние пропаганды и революционной прессы несомненно очень велико, и настроение в тюрьмах тоже очень приподнятое и с трудом сдерживается».
И это отнюдь не было местным явлением. В Тамбовской губернии командовавший стражниками урядник доносил, что призванные для усмирения беспорядков «солдаты стреляли в стражу, так как если бы они стреляли в крестьян, то пули не могли бы сыпаться над головами стражи, находившейся позади толпы, чему служит доказательством обнаруженная пуля в мельнице, находившейся на расстоянии полуверсты от села, о чем было доложено ротному командиру. Некоторые стражники при разговоре солдат с мужиками слышали, что солдаты не будут стрелять в крестьян, советовали стражникам также не стрелять в мужиков, высказываясь, что за нужда стрелять в своего брата, — крестьянам необходимо нужно бунтовать, так как у последних мало земли. Солдаты называли стражу продажной шкурой».
Пензенский губернатор писал уже в августе, что у него «пехоты надежных три батальона путивльцев. Оровайцы, инсарцы ненадежны, особенно первые, которыми, по свидетельству военного начальства, пользоваться нельзя. Серьезное положения побуждает меня ходатайствовать об экстренной присылке кавалерии».
Но, освободившись от рабочей революции, самодержавие имело настолько развязанные руки, что могло в конце концов управиться и с крестьянским и с военным движениями одновременно. Чтобы избежать непосредственного соприкосновения солдат с крестьянами, оно пустило в ход артиллерию. Крупное движение в Ставропольской губ. — после разгона I Думы в августе 1906 г. — где обнаружила «неблагонадежность» даже горская кавказская конница, должно было сдаться именно перед «последним средством царей»91