. Тамошний губернатор посылал такие например донесения: «Вчера прибыл в село Петровское, серьезный революционный центр. Артиллерия выпустила семь гранат. Однако население упорствует, не выдает членов комитета. Сегодня утром снова начну обстрел. В соседнем селе Константиновском пробыли три дня. Артиллерия сделала одиннадцать выстрелов, после чего крестьяне составили приговор покорности и выдали первого сентября остальных членов комитета; убитых и раненых нет». Из Петербурга отвечали полным одобрением: «Подавите движение во что бы то ни стало, хотя бы самыми суровыми мерами. Применять на месте военно-полевой суд».
Против пушек были бы конечно бессильны не одни крестьяне92. Образчики вооруженного отпора войскам нам встречаются, но в крайне незначительном количестве, и отпора по большей части довольно слабого, скорее — попыток отпора. Один из самых ярких случаев дала Вятская губерния в 1906 г.: «Вятский губернатор 5 сего марта телеграфирует, что, вследствие недопущения крестьянами деревни Васкиной, Яранского уезда, арестовать подстрекателя к составлению противозаконного приговора крестьянина Коновалова, в деревню Васкину был командирован для арестования Коновалова помощник исправника с 34 конными стражниками. Крестьяне, в числе 400 человек, вооруженные ружьями, револьверами, топорами и кольями, напали на отряд стражи, причем тяжело ранили волостного старшину, 10 стражников, из которых один умирает, и повредили руку становому приставу; стражники, защищаясь, отступили. Число убитых бунтовщиков неизвестно. Губернатор на место происшествия вызывает воинскую часть и командирует вице-губернатора».
Это едва ли не единственный случай наступательных действий со стороны крестьян. «Вооруженным восстанием» в настоящем смысле этого слова крестьянская революция была только в Латвии и на Кавказе, о чем мы будем говорить дальше. В России вооруженной была только рабочая революция.
Одной из иллюзий, связанных и у современников и в позднейшей литературе с крестьянским движением первой революции, было убеждение, что вспышкой лета 1906 г. движение в сущности и закончилось — дальше пошли снова «частные случаи». На деле было не совсем так: полное затишье наступило только к осени 1907 г., причем даже за этот год зарегистрировано более 2 тыс. крестьянских волнений всякого рода, т. е. почти столько же, сколько сопровождало «волю» в начале 60-х годов. Сюда входят, правда, и самые мелкие индивидуальные выступления, вроде отдельных поджогов, — но если иметь в виду, с одной стороны, что для предшествующего периода число всех выступлений никогда не превышало за год 300—400, а с другой — что уже в 1910 г. число это снова перевалило за 6 тыс. (в том числе почти тысяча выступлений, носивших массовый характер, — против 3 тыс. с лишним таких выступлений в 1905 г.), мы оценим, какую громадную борозду в истории русского крестьянства провел 1905 г. После этого крестьянское движение в нашей стране не затухало ни на минуту, как ни на минуту не затихало и рабочее движение. И то и другое можно было на время придушить» — подавить их никакая сила уже не могла.
Глава VIII. Конституционные потуги буржуазии
Массовое движение, как рабочее, так и крестьянское, кончилось таким образом в 1905—1906 гг. неудачей. Какие же были причины этой неудачи? Долгое время одной из основных причин считали несовпадение во времени двух движений: чрезвычайная энергия, яркая революционность отдельных крестьянских выступлений лета 1906 г. создали ошибочное представление, будто деревенская революция достигла высшей точки именно к июню 1906 г., на полгода отстав от революции городской, пролетарской, высшей точкой которой было декабрьское восстание 1905 г. Статистика крестьянских восстаний показала однакоже, как мы видели, что это не так. На самом деле крестьяне восставали чаще всего именно в тот самый период времени, когда бастовали и восставали рабочие: осенью и в первую половину зимы 1906 г. Тем не менее о некоторой отсталости крестьянского движения все же можно говорить: рабочую революцию мы имеем уже в сущности в январе 1905 г., — а крестьяне в это время были еще столь мало революционны, что реакционные круги возлагали на них кое-какие надежды еще летом этого года (петергофские совещания о «булыгинской думе», см. выше). С другой стороны, летом 1906 г. мы уже не имели больших рабочих выступлений, а крестьянские имели; так что некоторая большая растянутость деревенской революции по сравнению с городской несомненно имела место. Но главной причиной было не это механическое несовпадение двух движений. Вернее было другое, если даже рабочий класс в 1905 г. не окончательно еще изжил экономизм, то крестьянство еще не начинало его изживать и в 1906 г. Тут сознания, что борьба идет за власть, а не за права, не было даже и у верхушки. Один из лидеров «трудовой группы», Аладин, с трибуны I Государственной думы нашел возможным читать крестьянские письма, где говорилось о надеждах народа на «царя- батюшку», о том, что «наш царь есть царь народа, а не царь чиновников и царедворцев», и тому подобная галиматья. Руководившие тогда слои крестьян еще твердо надеялись получить то единственное право, в котором они ощущали жгучую потребность, — право на землю — из рук старой власти.
Революция 1905 г. не была доведена до конца, потому что восставшая масса не была до конца революционной. И это отражалось на руководстве революцией. Единственной до конца революционной партией были большевики, но они не только не были единственными руководителями восставшей массы (как это было потом, в октябре 1917 г.), — они не были еще, — этого не нужно забывать, — даже вполне самостоятельной партией. Большевики были тогда левым крылом РСДРП, правое крыло которой — меньшевики не только не были революционными до конца, но даже вообще не сочувствовали революционным методам борьбы, особенно после неудачи декабрьского восстания. А между тем большевики и меньшевики — это тогда были две фракции одной партии, и на партийных съездах перевес мог перейти и к меньшевикам, как это и было в 1906 г. на Стокгольмском съезде. ЦК после этого съезда стал меньшевистским, т. е. антиреволюционным. Как это должно было отразиться на энергии революционной борьбы и на правильности руководства массами, это нетрудно себе представитъ.
Но не следует себе представлять исторического процесса, как чего-то автоматического, действующего вне и независимо от воли людей, которые в этом процессе участвуют, из действий которых он складывается. В борьбе классов, как и в борьбе отдельных людей, борющиеся пользуются недостатками и слабостями один другого. Недостаточной революционностью восставшей массы пользовалось, мы видели, и правительство, т. е. помещики, то пытаясь подкупить («булыгинская дума», 17 октября), то запугивая (9 января, декабрь 1905 г.). Эту недостаточную революционность еще больше использовала и буржуазия, пытаясь развратить движение. Масса боролась за права по несознательности, не понимая, что от старой власти нечего ждать прав, что нужно самой стать властью, и тогда права придут сами. Буржуазия старалась внушить массе, что эта борьба за права и есть настоящая «правильная» революция, а борьба за власть есть «анархия». Но, развращая массу, буржуазия в то же время и пользовалась ею, пользовалась для запугивания власти, т. е. помещиков, которые ни с кем не хотели делиться своими «правами», даже с буржуазией.
То, что составляло главный недостаток нашей первой революции — ее недоконченность — было главным козырем в руках буржуазии. Опираясь на это, буржуазия надеялась превратить начинавшуюся великую революцию в маленькую — 1789 г. подменить 1848-м. И одно время могло казаться, что ей это удалось. Одно время могло казаться, что Россия остановится на 1849 г. Только октябрь 1917 г. окончательно разбил надежды русской буржуазии.
В заключение характеристики первой русской революции нам и остается рассмотреть роль в ней буржуазии. Мы увидим, что роль эта была во многом пророческой: русская буржуазия 1905 г. давала возможность предвидеть буржуазию 1917 г.
То, что выступает перед нами в 1905—1906 гг. как русская буржуазия, было одним целым только по отношению к пролетариату. Тут, как мы увидим, разницы не было: все группы буржуазии, без исключения, рукоплескали пролетариату, когда он начинал быть революционным; все одинаково осуждали его, когда он хотел довести революцию до конца. Но сама по себе буржуазия была собранием различных групп, и расхождение их интересов всего резче сказывалось на их отношениях к власти. Этим расхождением и объясняется то, что буржуазия не образовала у нас одной политической партии, хотя бы разбитой на «фракции», как это было с пролетариатом, а разбилась на несколько партий, взаимная вражда которых была острее не только чем у большевиков и меньшевиков, но даже чем у социал-демократов и социалистов-революционеров.
Слева направо три основных буржуазных группы шли в таком порядке. На крайнем левом крыле стояла буржуазная интеллигенция — отчасти руководящий аппарат промышленности, отчасти представители наиболее квалифицированных и наиболее ценимых в буржуазном обществе профессий: инженеры, журналисты, адвокаты, доктора. Эта группа представляла собою буржуазную идеологию в наиболее чистом виде, а так как конкретным воплощением этой идеологии является право буржуазного общества, основанное на господстве личной собственности, а теоретическую разработку ее ведет буржуазное обществоведение, то теоретики и практики буржуазного обществоведения и буржуазного права — профессора и адвокаты — являлись естественными вождями этой группы. «Мелкая интеллигенция» — земские врачи, учителя, агрономы, статистики, техники — была или левым флангом этой левой группы или промежуточным звеном между нею и революционными партиями.