Непосредственно направо от буржуазной интеллигенции мы готовы ожидать представителей промышленного капитала; так это и было всюду в Европе, но не у нас. Революция захватила Россию на гораздо более поздней ступени экономического развития, нежели какую бы то ни было европейскую страну. Германская революция 1848 г. кончилась призывом немногочисленных германских коммунистов к образованию самостоятельной рабочей партии, причем практическое осуществление этот призыв нашел лишь 20 лет спустя. У нас самостоятельная партия пролетариата была уже налицо, когда началась революция. Достаточно этих двух фактов, чтобы видеть, насколько классовое расслоение в России в эпоху революции было глубже, чем даже в Германии в 1848 г. О Франции эпохи Великой революции нечего даже и говорить: там в начале революции не только рабочей партии, но и рабочего класса, как особого целого, совсем еще не было, — французский пролетариат не старше начала XIX столетия, его именно революция-то и создала. Это гораздо большая зрелость русских классовых отношений и приводит к тому, что наш промышленный капитал не мог добиваться своих целей, нужного ему «правого порядка», опираясь на массовое движение. Правда, в первую минуту он этого не понял, он надеялся и у нас использовать рабочих так, как во Франции его предшественники использовали недиференцировавшийся еще, не распавшийся как следует на классы «народ». Летом 1905 г. отдельные фабриканты договаривались до предложения объявить всеобщий локаут, выгнать рабочих на улицу и таким путем ускорить революцию. Но большинство и тогда таким путем итти не пожелало, а когда октябрьская стачка почти стихийно перешла в борьбу за 8-часовой рабочий день, политическая позиция промышленного капитала совершенно определилась: он мог быть только с теми, кто «усмирял», а не с теми, кого «усмиряли».
Ближайшим соседом буржуазной интеллигенции у нас таким образом неожиданно оказались наиболее передовые помещики. Этой группе среди средневековых условий русской деревни приходилось не столько вести капиталистическое, предпринимательское хозяйство, сколько создавать необходимые условия для такого хозяйства. Благодаря этому составившиеся из таких местных хозяев земства выполняли в русской деревне функции, которые во вновь колонизуемых странах Азии и Африки выполняли миссионеры. Там сначала являлись попы, протестантские и католические, строили школы, больницы, приручали, так сказать, местное население; потом уже являлись капиталисты, чтобы это население эксплоатировать. У нас попы и монахи играли эту роль только на самой заре русского капитализма, в XV—XVI вв.; в новейшее время они были к этому решительно неспособны. Помещику-предпринимателю приходилось брать миссионерские обязанности на себя. Но лично он конечно их исполнять не мог, — ему нужны были интеллигентные помощники. Вот отчего мелкая интеллигенция делается элементом, совершенно необходимым для земства (отсюда и название этой интеллигенции: «третий элемент» — в дополнение к двум основным элементам деревни — помещикам и крестьянам). Эту роль «третьего элемента» и его необходимость для самих помещиков превосходно охарактеризовал известный земец Д. Н. Шипов (председатель Московской губернской управы, в 1919 г. председатель одной из главных белогвардейских организаций Москвы, так называемого «национального центра»). Плеве он говорил: «В настоящее время ни одна сословная группа, как таковая, не может претендовать на руководящую роль в жизни общества. Эта роль может принадлежать теперь и в будущем только тем общественным группам, которые явятся средоточием умственных и духовных сил, а эти силы преимущественно сосредоточиваются в «третьем элементе». В числе «третьего элемента» есть несомненно люди неблагонадежные в политическом отношении, как таковые же найдутся и в земской среде, но едва ли возможно обобщать заключение о политической неблагонадежности большинства лиц, составляющих «третий элемент». Нельзя не принять во внимание, что известное неспокойное и легко возбуждаемое настроение этой среды находится в значительной мере в зависимости от неопределенности часто их положения не только в государстве, но и в земстве. В большинстве же эти люди вполне бескорыстно посвящают свой труд земскому общественному делу». А другому архиреакционеру, Штюрмеру, — будущему министру Николая во время войны, в разгар распутинщины, — он предлагал, с трогательной наивностью, «опереться» на этот самый «третий элемент», подражая примеру земства: «Народившаяся и все крепнущая всесословная интеллигенция представляется правительству беспочвенной и опасной. Но если дворянство после реформ 60-х годов утратило свое значение, то правительству необходимо получить опору в новых общественных группировках. Нельзя вечно относится отрицательно к всесословной интеллигенции. Само государство ее создает, широко открывая двери в средние и высшие учебные заведения и ежегодно выпуская тысячи людей всех сословий с расширенным кругозором и повышенными запросами к жизни. Надо утилизировать интеллигентные силы, надо сделать их по возможности консервативными, а не толкать их в оппозицию и не возбуждать в них справедливое недовольство, постоянно оскорбляя их самолюбие и затрудняя им возможность приложения своих сил и знаний на благо общественной и государственной жизни».
Штюрмер мог бы ему показать уже тогда, на примере левых земцев, как такая «опора» перекашивает самого опирающегося на левый бок. В «Союзе освобождения», основанном на деньги левых земцев, командовал, мы помним, именно «третий элемент». Слишком необходимый слуга оказывался сильнее хозяина. Но без «третьего элемента» нечего было и думать о капиталистическом хозяйстве в деревне; когда, после 1905 г., земцы увидели опасность «третьего элемента», им ничего не оставалось, как ликвидировать все свои «культурные начинания», сокращать число школ, больниц и т. п., ликвидировать земскую агрономию и земскую статистику, — иными словами, равняться по дикому помещику и возлагать все надежды на остатки крепостного права или эмигрировать из деревни, оставляя ее на жертву «чумазому».
Таким образом из двух основных групп русской буржуазии налево оказалась буржуазная интеллигенция вместе с наиболее прогрессивной частью поместного дворянства, направо — промышленный капитал, политически не отделившийся от торгового и банкового; еще правее было крупное землевладение старого типа, жившее отрезками и отработками и к буржуазии в собственном смысле уже не принадлежавшее. Лозунгом левой группы было превращение России в «нормальную» конституционную страну, где монарх существует «для больших оказий», в текущем же порядке управление находится в руках министерства, вышедшего из парламентского большинства. Методом управления в таком государстве является политическое одурачивание массы, которую при помощи газет, школы разных просветительных и политических организаций, избирательных собраний и т. д., постоянно обманывают насчет ее действительных интересов, внушая массе, что ей нужно и выгодно то, что на самом деле нужно и выгодно только буржуазии. Объясняют ей например, что ей выгодна и нужна двухпалатная система, так как одна палата будто бы решает слишком «поспешно», — так вот для «поправок» нужна вторая, а вторую устраивают всегда, невзначай, так, чтобы в ней перевес был на стороне буржуазии. Способ этот, как показывает пример Западной Европы и Америки, очень надежен, и при помощи его можно держаться долго, но он предполагает, как необходимое условие, культурное превосходство одурачивающих над одурачиваемыми: первые должны быть образованнее вторых. Вот почему к этому способу естественно тяготела у нас наша буржуазная интеллигенция. В то же время, будучи людьми «штатскими», не военными, буржуазные интеллигенты не чувствовали склонности к открытой силе: ее пришлось бы применять чужими руками, руками военных людей, а опыт показывал, что последние при таких условиях легко из слуг становятся господами.
Именно на этом основании правая группа, в руках которой была армия, все надежды возлагала на насилие. Сознавая свое невежество, одурачить массы она не надеялась; применявшиеся ею для этого способы, разные «союзы русских людей» и «русского народа», могли обмануть только слои населения столь невежественные, что их и обманывать не стоило, — все равно они могли быть использованы только как физическая сила. А так как лозунгом этой группы было сохранение старого порядка во всей его неприкосновенности и во что бы то ни стало, то поэтому ни на какие другие средства, кроме голого насилия, ей рассчитывать не приходилось.
Средняя группа не могла сочувствовать методам исключительно голого насилия потому, что голое насилие дезорганизует производство, а это была группа капиталистов-предпринимателей, заинтересованных в том, чтобы производство шло без сбоев. Но и для одурачивания масс средства у нее было мало. Фигура «Кит Китыча» слишком определена, его повседневная деятельность у всех на виду, и только очень уж ловкие люди из этой среды могли разыгрывать из себя «друзей народа», да и то перед очень простодушными массами. Представителям этой группы не суждены были громкие избирательные успехи, как их соседям слева, но потихоньку да полегоньку они прибирали власть к рукам путем экономического принуждения. Массы людей материально от них зависели; эти материально зависимые люди, клиенты, хочешь—не хочешь, должны были служить своим «благодетелям», а другие, боясь лишиться заработка, не смели против них выступать. В результате эта партия и оказывалась наиболее устойчивым буржуазным центром. Монарх был для нее не просто украшением, — ей нужна была «твердая власть», и она не прочь была сохранить от самодержавия что можно, но только, чтобы оно служило капиталу. Исторически знаменитые «деятели 60-х годов», — все эти Милютины, Самарины и Чичерины, — и были родоначальниками позднейших октябристов, ибо их задачей было поставить самодержавие на службу капитализма.
Но исторически самая старая буржуазная группировка в России — «Союз 17 октября» (нет нужды пояснять, что в таком виде он мог появиться только после 17 октября 1905 г.) никоим образом не мог занять командующего положения в буржуазной реакции. Это был