слабое, непоследовательное и постольку разумеется плохое правительство. Среднего пути быть не может. Сесть между двумя стульями в настоящее время всего опаснее, ибо как раз между двумя стульями находится тот провал, который грозит поглотить сначала русский либерализм, а затем всю русскую интеллигенцию и культуру... Занимая такое положение по отношению к правительству, мы тем самым разумеется проводим резкую демаркационную линию между нами и крайними партиями. Но пора наконец признать, что, поскольку мы не жертвуем нашими принципами, эта демаркационная линия неизбежна».
Совершенно естественно, что если кадеты в целях одурачивания масс старались возможно более четко провести границу между собою и «правыми» и затушевать границу между ними и «левыми», октябристы, как чистые представители крупного капитала и крупного, но не отсталого землевладения, четко отмежевывались именно слева. Кадеты признавали желательным ввести 8-часовой рабочий день «там, где это возможно» (как будто какая-нибудь социалистическая партия требовала немедленного введения этого дня всегда и всюду!), — октябристы о нем не говорили ни звука. Кадеты заявляли, что они за принудительное отчуждение помещичьих земель в пользу крестьян «по справедливой оценке» (позже, после декабря, они пояснили, что «справедливой» оценкой называется такая, которая не считается с искусственно вздутыми арендными ценами, а что стоит земля на самом деле, плати полным рублем), — октябристы признавали только «допустимым в случаях государственной важности принудительное отчуждение части частновладельческих земель на справедливых условиях вознаграждения». В одном документе, подписанном одним из основателей союза, фабрикантом Крестовниковым, разъяснялась вся опасность «принудительных отчуждений». «В своих программах они (социал-демократы и социал-революционеры), — говорит этот документ, — большею частью говорят пока только о национализации (отобрании в казну) земли помещичьей, удельной и кабинетской, но это только для начала, а затем они будут требовать и отобрания от всех в казну всякого другого имущества. Поэтому мы не можем сходиться со всеми теми, кто говорит о наделе даром крестьян землею, об отобрании земли у помещиков».
Итак «священной собственности» нужно касаться как можно осторожнее, а со всеми, кто на нее покушается, надо вести непримиримую борьбу. Мы видели уже, как Гучков оправдывал правительственные репрессии, военное положение и т. п. еще до декабря. Собравшийся в феврале первый съезд «Союза 17 октября» едва не провалил резолюцию, где, применяясь к настроениям мелкобуржуазной городской массы, перед которой предстояло скоро выступить в качестве кандидатов на думских выборах, центральный комитет союза предлагал сказать: «Введение военного положения может быть вызвано только вооруженным восстанием или приготовлением к нему и должно быть отменено, как только минует крайняя в нем необходимость. Не следует злоупотреблять этим жестоким правом, а еще менее злоупотреблять его применением там, где оно по необходимости было введено. Во всяком случае применение смертной казни без судебного приговора в каких бы то ни было случаях должно быть немедленно прекращено». За эту резолюцию было подано 142 голоса, а против нее — 140. Один делегат воскликнул: «Помилуйте, да мы только разговаривать стали, как ввели военное положение!»
При таком настроении кажется удивительным, почему же октябристы не откликнулись на зов Витте после октября, когда он и их, как кадетов, приглашал вступить в его кабинет? На этом вопросе стоит остановиться на минуту, потому что на нем мы можем хорошо видеть, насколько октябристы были умнее правительства Витте и насколько в классовом отношении они были сознательнее. Между октябристами и Витте конечно не могло быть споров об «учредительном собрании», — буржуазному центру эта фраза была ни к чему, он не на фразах строил свою политику, как кадеты. Не было, мы видели, разногласия и в том, чтобы революционеров гнуть в бараний рог. Но было однакоже два пункта расхождения, очень серьезных. Во-первых, после октября нельзя уже было отказать в праве голоса на выборах рабочим, как это делала «булыгинская» конституция. Мы видели, что самый манифест 17 октября был в некоторой мере «подходом» именно к рабочей массе. Об этом октябристы и Витте не спорили. Но в то время как Витте больше всего опасался перевеса в Думе «крайних» партий, сильных среди пролетариата, и потому хлопотал о том, чтобы дать рабочим поменьше места в Думе, заперев их для этого в особую, крайне малочисленную «курию», но зато курию с чистым классовым составом, где голосовали все совершеннолетние рабочие, — лидеры октябристов на совещаниях по поводу нового избирательного закона (опубликованного впоследствии в разгар декабрьского восстания, 11 декабря) настаивали попросту на всеобщем избирательном праве, но лишь для граждан, достигших 25-летнего возраста (как в Пруссии), Утопить пролетарское меньшинство в крестьянской и мещанской массе казалось им гораздо более «верным» средством, чем пролетарская курия. «Теперь представлены два проекта, — говорил Гучков на совещании под председательством Николая, в Царском Селе. — Первый основан на цензовом начале, и однако в то же время им к участию в выборах привлекаются рабочие, но из них преимущественно те, которые проявили за последнее время больше волнения; масса же так называемого городского простонародия — дворники, сторожа, извозчики, ремесленники и т. д. — устраняется. Рабочие получают особое представительство в лице 14 депутатов, которые будут держать в своих руках нити рабочего движения и представлять из себя легализованный стачечный комитет. Не следует бояться народных масс, привлечением их к участию в политической жизни страны будет достигнуто наиболее прочное успокоение. Дарование общего избирательного права неизбежно, и если не дать его теперь, то в ближайшем будущем оно все-таки будет вырвано. Провозглашение же этого принципа в настоящее время явится актом доверия, справедливости и милости».
Это соображение, что при всеобщем избирательном праве удастся утопить сознательную часть пролетариата («тех, которые проявили за последнее время больше волнения») в массе «дворников, сторожей и извозчиков», показалось так убедительно, что к Гучкову и Шипову пристал один из представителей крупнейшего землевладения — и в то же время крупный сахарозаводчик — граф Бобринский. «Недавно еще, когда я ехал сюда, и в совете министров я стоял за выборы при классовой группировке избирателей, — сказан Бобринский. — но теперь, выслушав только что произнесенные речи и приведенные в них доводы, я отказываюсь от своего прежнего мнения и высказываюсь за общее избирательное право».
Так буржуазия уже в 1905 г. отлично понимала, какой может быть для нее выгодной штукой пресловутое «всеобщее избирательное право». Но чиновники, из которых составилось большинство совещания, были люди отсталые. По старой памяти, еще от времен Плеве, они пуще всего боялись, как бы в Думу не попал в большом числе окаянный «третий элемент», и спешили запереть рабочих и крестьян в сословную коробку. Чтобы от крестьян был крестьянин, от рабочих — рабочий, и больше никаких. Эту точку зрения с особенным даром отстаивал министр внутренних дел Дурново, речью которого закончилась эта часть царскосельского совещания.
Дурново же был причиной того, что октябристы (или, как их тогда величали, «общественные деятели») отказались войти в кабинет Витте. Последний давал им какие угодно портфели, но портфель министра внутренних дел был забронирован за Дурново. А октябристы и тут показали, что они не дураки; они великолепно понимали, что в момент борьбы с революцией министр внутренних дел, главный начальник полиции, — все. И действительно Дурново на практике оказался сильнее самого Витте. Изображать же «общественную» декорацию при Дурново октябристам не было никакого расчета.
Но пролетариат не сразу пожелал воспользоваться предоставленным ему указом 11 декабря 1905 г. правом. Твердо уверенная в том, что октябрьско-декабрьская революционная волна — отнюдь не последняя, что предстоит еще новый подъем революции в связи с восстанием в деревне, пролетарская верхушка решила, что нет никакой надобности держаться относительно виттевской думы иной тактики, чем какая была решена относительно думы Булыгина: большевики объявили безусловный бойкот выборов. В них приняли участие только самые отсталые слои пролетариата да кое-кто из меньшевиков неофициально, — официально и меньшевики не решались сломать тактику бойкота, пока она не отменена была Стокгольмским «объединительным» (потому что он должен был объединить фракции «большинства» и «меньшинства») съездом партии. Это было уже к самому концу избирательной процедуры, — большая часть выборов прошла в марте. Результат был тот, что самой левой партией на выборах оказались кадеты.
Спекулировавшие на бомбы и браунинги, на вооруженное восстание в ноябре, кадеты теперь отлично «спекульнули» на разгром этого восстания. Сыграв на повышение неудачно, они не стали унывать и теперь играли на понижение. Для них было чрезвычайно выгодно настроение городской мелкобуржуазной массы, которая составляла в городах подавляющее большинство избирателей (по виттевскому закону право голоса было предоставлено всем «квартиронанимателям», — из рабочих значит тому ничтожному меньшинству, которое жило не в казармах и не в каморках, а занимало самостоятельные квартиры). Но городская мелкая буржуазия была одновременно озлоблена и на правительство за его репрессии, — в Москве, где обыватель так пострадал от дубасовских пушек, озлобление было особенно велико, — и на левые партии, своей «необдуманностью» вызвавшие эти репрессии. Социалисты, но «разумные», республиканцы, но «умеренные», — это как раз была та приманка, на которую теперь ловился мелкобуржуазный пескарь. Кадеты показали себя превосходными рыболовами. Они храбро обещали все на свете: обещали «стереть главу змия», сиречь самодержавие, избирательными бюллетенями. Центральный орган партии кадетов — «Речь» — писал: «Войдя в Думу, мы примемся за свою задачу и начнем с отрицания самой Думы». На третьем, апрельском, съезде кадетов была принята резолюция, гласившая, что «партия не остановится даже перед возможностью открытого разрыва с правительством». Словом, обыватель мог быть доволен: кадеты всыплют Дубас