ову по первое число за его расстрел. А что они против вооруженного восстания, так это лишь показывает, что они умные люди: мелкий буржуа без пены у рта теперь говорить не мог об этом вооруженном восстании.
И обыватель наградил кадетов выше даже их собственных ожиданий. В городах проходили почти исключительно кадеты, и даже крестьяне, как мы видели, послали 24 кадетских депутата93. Всего кадеты получили 179 мест (а с очень к ним близкими прогрессистами и партией демократических реформ — 197). Но так как в Думе было 478 депутатов, то абсолютного большинства они все же не имели.
В этом была главная трудность положения. Будь в Думе кадеты большинством, они живо надули бы своих избирателей и стали столковываться с правительством; будь они в ничтожном меньшинстве, они продолжали бы «смело» повторять те громкие фразы, которыми они на выборах очаровывали мещанина, а что фразы никаких реальных последствий не имеют, так это, дескать, естественно: нас же так мало. Но кадеты не были ни подавляющим большинством, ни ничтожным меньшинством; они были руководящей партией Думы; им пришлось образовывать большинство, создавать большинство из очень пестрого материала, самой неудобной частью которого было возникшее неожиданно не для одних кадетов огромное левое крыло в лице трудовиков (94 человека). Эти последние были, мы видели, крайне наивны и малосознательны политически, но — главная беда для кадетов — они были искренни. Они в самом деле верили, что через Думу можно «отхлопотать» права на землю. Кадеты тоже обещали «отхлопотать», но про себя-то они отлично знали, что это дело несбыточное, и вполне готовы были расплатиться со своими избирателями «по гривенничку за рубль», как цинично признавался один их доброжелатель (мы это сейчас увидим). Трудовики же ни о каком «выворачивании кафтана» понятия не имели. «Вести» за собою такую публику было делом неимоверно трудным.
Положение было тем труднее что атмосфера вне Думы накалялась с быстротою, которой опять-таки никто не ожидал. Мы видели, как падало число забастовок и бастовавших сначала к концу 1906 г. Но тогда я намерение опустил вторую четверть года, охватывающую месяцы, когда избиралась, собиралась и начинала свои занятия I Дума94. В то время как за первую четверть 1906 г. мы имеем только 73 тыс. забастовщиков, за вторую мы имеем слишком втрое больше — 222 тыс., из которых почти для двух третей (144) стачка кончилась или победой рабочих или «компромиссом», т. е. во всяком случае уступками хозяев. Число забастовок по месяцам росло так: в феврале — 17, в марте — 92, в апреле — 1 026, в мае — 449, в июне — 86. Волна, как видим, была короткая, но она характерна как лишний образчик тех иллюзий, которые даже в 1906 г. продолжали существовать в широких кругах пролетариата. От Думы и рабочие чего-то ждали, во всяком случае ее созыв казался им чем-то значительным; а на самом деле Дума была созвана просто во исполнение соглашения с парижской биржей, которая только что дала наконец Николаю денег на «поправку» после войны. Заем не был обусловлен согласием Думы, — после декабрьского расстрела личный кредит «Романовых» опять мог считаться восстановленным. Но французам все же нужен был для мелкобуржуазных подписчиков на новый заем фиговый листок, — даем, дескать, взаймы не самодержавию, а «конституционной» России. Пуанкаре, тогдашний французский министр финансов, и посоветовал не убирать слишком скоро в сарай полезной декорации и все-таки поставить на сцену обещанную пьесу — «созыв народных представителей». Так как таково же было желание и русских капиталистических кругов (в I Думу почти не попавших, октябристы потерпели на первых выборах жестокий разгром), то в Царском Селе решили созвать Думу. Опасностью это ни малейшей как будто не грозило, — деньги были уже в кармане. Но было заранее решено: если Дума осмелится поднять аграрный вопрос, разогнать ее немедленно. Пуанкаре не мог быть в претензии: он же ведь не требовал, чтобы Думе дали действительно права, а только, чтобы созвали...
Вся эта закулисная история I Думы стала известна только теперь; тогда же, повторяем, даже некоторые рабочие относились к Думе серьезно, видели в ней какой-то «этап» революции. Наивную доверчивость мелкобуржуазных масс мы уже видели. Видели мы также, что крестьянское движение разгорелось в большой пожар именно к весне—лету 1906 г., т. е. тоже к I Думе. А крестьянское движение имело огромное влияние на войска. Известия о «беспорядках» в различных полках стали приходить прямо десятками. И на этот раз движение захватило и петербургский гарнизон: даже первый полк гвардии — Преображенский — выразил свою солидарность с Трудовой группой. Причину этого мы опять видели: Трудовая группа выражала интересы «хозяйственного мужичка», дававшего главный процент солдатской массы столичных полков (характерно, что еще одним из первых восстаний крестьян в 1902 г. руководил запасный унтер-офицер Преображенского полка). Опасность для правительства это представляло конечно меньшую, нежели менее частые солдатские бунты осени 1905 г., ибо только на фоне революционного выступления пролетариата солдатский бунт мог приобрести крупное революционное значение. Но на обывательскую массу это сильно действовало; сильно действовало это, как сейчас увидим, и на правительство.
Все это во много раз более трудным делало положение думских кадетов. Нужно было «соответствовать» не только трудовикам в самой Думе, — нужно было итти в ногу и с движением широких масс вне Думы. Кадеты — они в этом сами признавались — шли в Думу тушить революцию, а она от Думы именно и начала, казалось, вновь полыхать. Еще в области чисто политической, пользуясь малой сознательностью трудовиков и совершенной бессознательностью внедумской массы, кадеты кое-как изворачивались. Холопский адрес царю подсунули они трудовикам, и те его послушно приняли. Но уже в области социальной наладить внутренний мир оказывалось труднее. Левые помещики были дворяне и делали такими оставаться. И вот, когда встал вопрос об уничтожении сословий, из уст представителей конституционно-демократической партии послышались совсем странные речи. Кадетский специалист по государственному праву Кокошкин говорил: «Мы желаем сохранить сословия, но все реальное содержание сословий обусловливается и сводится к неравенству прав, к известным привилегиям или ограничениям. Раз привилегии и ограничения будут уничтожены, то реального различия существовать уже не будет. Остается только один вопрос — вопрос о названии, который не заслуживает внимания». Пусть дворяне все-таки называются дворянами, а крестьяне — крестьянами... А когда дворян прокатили на вороных по Тамбовской губернии, кадеты добились отмены выборов Думою, в связи с чем 10 депутатов-крестьян должны были уйти. Крестьяне это заметили.
Но со всей непримиримостью должны были встать противоречия, когда начались прения по запретному для Думы, — но она этого не знала, — аграрному вопросу. Мы знаем, что Думу решено было разогнать, если она вообще коснется этого вопроса, а она ни о чем другом почти и не говорила. Аграрный вопрос занял три четверти времени всей короткой думской сессии. Столковаться, казалось, было нетрудно: мы помним, что и крайнее левое крыло Думы — трудовики — стояло в этом вопросе на соглашательской позиции, — настоящих аграрных революционеров в Думе вовсе не было. Но трудовики и тут были искренними соглашателями: не всю помещичью землю и не даром, но они все-таки надеялись получить. А кадеты, под давлением своего помещичьего крыла, старались, чтобы большая часть земель осталась у помещиков и чтобы последние никак не лишились необходимых им рабочих рук. Они соглашались пожертвовать только «диким помещиком», «земельным ростовщиком». «Без всяких ограничений подлежат отчуждению все земли, — гласил кадетский проект, — обычно сдававшиеся до 1 января 1906 г. в аренду за деньги, из доли или за отработки, а также земли, обрабатывавшиеся преимущественно крестьянским инвентарем, и земли, впусте лежащие, но признанные годными для обработки». Но отнюдь не подлежат отчуждению «земли, на которых расположены фабрично-заводские или сельскохозяйственные промышленные заведения, т. е. земли, для них технически необходимые, находящиеся под строениями, складами, сооружениями и пр.».
Итак помещичью землю, на которой барин сам не хозяйничал, — изволь, но крупного хозяйства — боже сохрани! — не трожь. А между тем мы помним, конкуренция-то была между крупным и мелким хозяйством, и громить-то начали крестьяне с арендаторов-капиталистов. Но на этот счет кадетская программа говорила совершенно категорически: «При этом является желательным доведение размеров обеспечения до потребительной нормы, т.-е. такого количества земли, которое, по местным условиям и принимая в расчет прочные промысловые доходы, где таковые существуют, было бы достаточно для покрытия средних потребностей в продовольствии, жилище, одежде и для несения повинностей».
«Потребительское» крестьянское хозяйство кадеты соглашались допустить: пусть мужичок не голодает; но чтобы пустить его конкурировать на рынке с помещиком как производителя, — это уж извините. Один из наиболее искренних кадетов Е. Н. Щепкин признавался откровенно, что кадетский проект — «это повторение реформы 1861 г.». Там было «освобождение» в кавычках; теперь будет «наделение землей» — тоже в кавычках. Но крестьяне были уже не те, что в дни «великой реформы». «Мы теперь не должны останавливаться на полумерах, как это было в 1861 г.», — прямо заявил один из крестьянских депутатов Думы. «Если землевладельцы не согласны уступить свою землю (подразумевалось, на условиях Трудовой группы), — говорил другой, — то народ все равно возьмет ее и ничего не уплатит».
С точки зрения правительства такие речи явно провоцировали на разгон. Это не было уже правительство Витте, — Николай поспешил расстаться с крайне несимпатичным ему министром, как только был заключен заем, ради которого главным образом Витте и поставили во главе кабинета; предлогом было «левое» большинство Думы (кадеты и трудовики), — но впоследствии Столыпина не уволили же за еще более «левую» II Думу. Этот Столыпин, бывший саратовский губернатор, считавшийся там «либералом» (он и впоследствии показал себя как правый октябрист), в сущности был душою нового кабинета; премьером формально был старый чиновник Горемыкин, всегда выдвигавшийся на пост, когда от занимавшего его требовалось прежде всего полное безличие. Столыпина выдвинули в июне, одновременно с тем, как дворянский съезд приступил к Николаю с настойчивым требованием положить конец раздавшимся на всю Россию разговором об отобрании у дворянства его земель. Дума «исполнила условие» — заговорила об аграрном вопросе и даже говорила исключительно о нем, — Думу явно надо разогнать. Дворянство не могло терпеть более.