Политическая роль буржуазной интеллигенции казалась сыгранной навсегда. Начиналась крутая дворянская реакция, но она работала уже не на себя: она расчищала дорогу реакции буржуазной. Анализируя социальный смысл «столыпинщины», мы увидим, что игра отнюдь не была в чистый проигрыш, несмотря на поражение кадетов.
Глава IX. Революция 1905 г. на окраинах
Империя «Романовых», как всем известно, не была национальным целым: как и все государства, опиравшиеся на торговый капитал, она объединила под одной властью самые разнообразные по происхождению народы, имевшие несчастье жить около торговых путей, необходимых русскому торговому капиталу прямо или косвенно. Обитатели восточных берегов — Балтийского, северных и восточных — Черного, западных — Каспийского морей, племена, населявшие бассейны Вислы, Немана, Западной Двины, Днестра или Прута, люди, говорившие на языках, совершенно чуждых не только русскому, но и друг другу, грузины и поляки, финляндцы и крымские татары, латыши и киргизы, — все состояли подданными русского царя и — за немногими исключениями — на совершенно одинаковых политических условиях, т. е. без всяких прав по отношению к центральной власти, которая считала себя русской, хотя последние — с середины XVIII в. — носители ее были чистокровные немцы по происхождению.
Этот факт настолько бросался в глаза, что его сознавали даже наиболее умные слуги последних российских самодержцев. Витте писал в своих записках (около 1910 г.): «Вся ошибка нашей многодесятилетней политики — это то, что мы до сих пор еще не сознали, что со времени Петра Великого и Екатерины Великой нет России, а есть Российская империя. Когда около 35% населения инородцев (а русские разделяются на великороссов, малороссов и белоруссов), то невозможно в XIX и XX вв. вести политику, игнорируя этот исторический, капитальной важности, факт, игнорируя национальные свойства других национальностей, вошедших в Российскую империю, — их религию, их язык и пр.».
Не понимали этого только сами «Романовы». Польшу лишил последних остатков самостоятельности еще Александр II (см. ч. 2). Закавказье было лишено ее еще раньше. Александру III осталось заняться «обрусением» Прибалтийского края; в теперешних Латвии и Эстонии дело скоро дошло благополучно до того, что в культурной стране, где почти все население было грамотное, имело свою литературу, газеты и т. д., судья разговаривал с подсудимым или со свидетелями через переводчика, не хуже, чем в европейских колониях Центральной Африки. Николаю II осталось «обрусить» Финляндию, за что он и принялся с рьяностью, которая скоро подарила революции эту маленькую страну, еще при Александре II бывшую образцом «благонамеренности».
Благодаря этой стрижке всего и всех под «романовскую» гребенку, взрыв против самодержавия в 1905 г. должен был охватить не только русскую середину «империи», но и ее нерусские окраины, причем, поскольку население этих окраин исстари было культурнее центра, движение там должно было принять более сознательный, более определенно политический характер, чем в самом этом центре. На 9 января, кроме Петербурга, только окраины ответили чисто политическими забастовками, — в Центральной России движение еще оставалось полуэкономическим.
Но победа или поражение революции зависели именно от этого центра. Поскольку самодержавие победило в центре, оно могло не бояться окраинных революций, — опыт XIX в. ручался, что с ними, прочно стоя в центре, легко справятся. Исход польского восстания 1830/31 г, был предрешен разгромом декабристов в 1825 г., восстание 1863 г. не могло удаться, раз не вышло крестьянское восстание в Центральной России. Вот отчего, следя за общим ходом успехов и неудач революции 1905 г., можно было не выходить за пределы центрального района. Движение на окраинах, своим ходом могло в известной степени помочь или помешать, ослабить или усилить центральное, но заменить его оно не могло. Не национализм поэтому, а вполне реальные задачи исторического объяснения заставляют излагать 1905 г. как цепь событий прежде всего русских, беря даже теснее — петербургско-московских. Но не сказать в заключение несколько слов о революции окраин нельзя, помимо всего прочего, еще и потому, что окраины, как сейчас увидим, кое-что внесли в центральную революцию.
Труднее всего — в сжатом очерке даже невозможно — выделить из этой последней Украину. Украинское движение тех дней переплетается с общерусским почти неразрывно. Первый съезд Российской социал-демократической партии был созван по инициативе Киевского союза борьбы за освобождение рабочего класса. Первые демонстрации, первый выход революционного движения на улицу, в 1901 г., имели место в Харькове. Первые большие крестьянские волнения происходили весною 1902 г. в Полтавской и Харьковской губерниях. Театром первой всеобщей забастовки летом 1903 г. был юг России, т. е. прежде всего опять-таки Украина. Первое крупное военное восстание — выступление «Потемкина» — связано с Одессой и т.д. и т.д. Но обо всем этом приходится рассказывать как о моментах революции 1905 г. вообще, как о моментах общерусской революции. Если прибавить к этому, что национальные лозунги в украинском движении 1900 г. не играли почти никакой роли, — предъявлялось только требование введения местного языка в школе и суде, т. е. «национально-культурной» автономии; требование политической самостоятельности явилось лишь в 1917 г., — то читатель согласится, что в сжатом очерке трудно дать особый отдел украинского движения 1905 г. Можно скорее себе представить историю первой русской революции, написанную с украинской точки зрения, но это уже работа для украинского историка.
Совершенно обратное положение получается для Польши и для Финляндии. Когда эта книжка попадет в руки читателя, родившегося после 1904 г., этот молодой человек просто не поймет, к чему в русской истории говорится об иностранных государствах, и именно этих. Если уж автор хочет говорить о «соседях», тогда нужно говорить и о Румынии, и о Турции, и о Персии. Действительно сейчас Польша и Финляндия для нас не менее «иностранные государства», нежели например Германия. И с трудом представляешь себе те времена, когда Варшава была первым «русским» городом для возвращающегося из-за границы россиянина, а в ином гельсингфорсском магазине этот россиянин, после безуспешных попыток объясниться на ломаном немецком языке, слышал из уст изумленной этими лингвистическими потугами продавщицы вопрос: «А вы по-русски не говорите?»
Но как ни обособились от России эти две бывшие части «Российской империи» за последние 12 лет, — Польша даже за последние 15 лет, — все же в революции 1905 г. обе они занимают определенное место. Ни без Польши, ни без Финляндии ее нельзя себе представить, хотя как польскую или финляндскую революции нельзя объяснить из русской, так и, наоборот, для объяснения русской Польша и Финляндия многого не дадут.
Польское революционное движение, как движение рабочее, долго считалось старше русского, — пока оставались в тени наши политические организации 70-х годов (Южно-русский и Северно-русский рабочие союзы), польская партия «Пролетариат» (80-е годы) казалась предшественницей русской социал-демократии. Теперь мы знаем, что оба движения ровесники, но развивалось польское рабочее движение благодаря более европейскому типу, польской промышленности и близости к движению западноевропейскому быстрее русского. Эта большая быстрота развития хорошо сказалась в таком например факте: 1 мая 1891 г. варшавские рабочие отметили уличными манифестациями, тогда как у петербургских хватило сил только на весьма конспиративное собрание в сотню человек. В то время как в Петербурге в начале 1905 г. великий князь Владимир ружейными залпами загонял в революцию рабочих, шедших с челобитной к царю, Варшава была уже охвачена ярким политическим движением, и на расстрел 9 января варшавский пролетариат ответил дружной забастовкой и уличными манифестациями, которые кончились расстрелом, уступавшим только петербургскому. До октября 1907 г. Варшава четыре раза видела всеобщую забастовку, и всякий раз волны революционного движения поднимались так высоко, что царская администрация справлялась с ним только при помощи открытой силы.
К сожалению с этой стороны именно в Польше у царской администрации были большие преимущества. Как пограничная область Польша была наполнена войсками. При этом царское правительство очень остерегалось пополнять их новобранцами из местного населения. Новобранцев-поляков посылали служить куда угодно — в Сибирь, на Кавказ, но только в Польше не оставляли; офицеры-поляки тоже не имели права служить у себя на родине. Стоявшие в Польше русские полки пополнялись великороссами, украинцами, татарами, много было казаков, а гарнизон собственно Варшавы по своему социальному составу был очень близок к петербургскому: в Варшаве стояла часть царской гвардии. Движения, возникавшие в войсках, и здесь обыкновенно не были связаны с местными революционными организациями и оставались совершенно чужды польской революции.
Последняя, по всей исторической обстановке, неизбежно должна была носить — и носила действительно — отпечаток, резко выделявший ее из русского революционного движения: в Польше для всех мелкобуржуазных революционных групп и для значительной доли пролетариата на первом месте стояли национальные лозунги, прежде всего лозунг освобождения Польши от русского господства. И в Польше была интернационалистическая рабочая организация — «Социал-демократия Польши и Литвы» (в сокращении ПСД), но влияние на рабочих у нее оспаривала «Польская партия социалистическая» (сокращенно ППС), а среди мелкой буржуазии последняя господствовала безраздельно. Для «пепеэсовцев», фактических создателей теперешней буржуазной Польши, изгнание «москалей» стояло на первом плане. Их влияние было тем серьезнее, что Польша, в отличие от России, имела мощный слой городской мелкой буржуазии, на котором держалось восстание 1863 г. и который своей идеологией заражал и близкие к нему слои польских рабочих. Когда революция потерпела неудачу, национализм был последним, что осталось от нее у польского мещанина, и он откачнулся в сторону своеобразного польского «октябризма», партии народных демократов (в просторечии — «эндеки»), у которых сочеталась лютая ненависть к социализму с лозунгом независимости Польши и с антисемитизмом