переносит его к дикарям. А это расширяет базу капитала и приближает его смерть. В Западной Европе уже почти нет капитала октябристского; почти весь капитал демократический. Октябристский капитал из Англии, Франции ушел в Россию и в Азию. Русская революция и революция в Азии — борьба за вытеснение октябристского капитала и за замену его демократическам капиталом»134.
«Октябристский капитал, — это капитал, сложившийся в недрах феодальной формации, сложившийся с нею, пользовавшийся, где можно, ее методами эксплоатации. Это конечно не только торговый и ростовщический капитал, но это его ближайший потомок. Недаром для Ленина октябристы — это партия «старозаветных купцов». Это не случайная обмолвка. Несовместимость самодержавия и высших, более совершенных, форм капиталистической эксплоатации Ленин прекрасно понимал еще до начала первой революции 1905 г., и вот что он тогда писал: «Чем дальше, тем больше сталкиваются с самодержавием интересы буржуазии, как класса, интересы интеллигенции, без которой немыслимо современное капиталистическое производство. Поверхностным может быть повод либеральных заявлений, мелок может быть характер нерешительной и двойственной позиции либералов, но настоящий мир возможен для самодержавия лишь с кучкой особо привилегированных тузов из землевладельческого и торгового класса, а отнюдь не со всем этим классом»135.
Из всех форм капитала к самодержавию ближе всего был торговый капитал, опираясь на который самодержавие росло, опираясь на который феодальное государство чисто средневекового типа переросло в бюрократическую монархию. Без феодализма вообще не было бы самодержавия. Без торгового капитала власть феодального монарха не пошла бы дальше Ивана III. А самодержавие дало не только Петра I но и Александра II и даже псевдоконституцию Столыпина. Дальше по своей феодальной природе оно приспособляться не могло и пало.
Роль рабочего класса в революции 1905 г.
Обработанная стенограмма выступления на собрании актива Красной Пресни (11 декабря 1930 г.), посвященном 25-летию революции 1905 г.
Революция 1905 г. начала собой революционную борьбу масс, продолжающуюся фактически и до сегодняшнего дня, — сначала мы бились с самодержавием и помещиками, затем с буржуазией, теперь боремся с остатками буржуазии, но борьба идет до сего дня. То, что возможная материальная угроза перенесена за границы нашей страны, только увеличивает грандиозность этой борьбы и ее высокий трагизм: теперь — это борьба мировая, а раньше это была борьба только в одной стране, но — это та же борьба.
Так вот, товарищи, для того чтобы оценить нашу революцию 1905 г. надо сравнить ее судьбу с судьбой крупнейшей ее предшественницы, так называемой Великой французской революции. Стоит вспомнить, что представляла из себя Французская революция через 25 лет после ее начала. 25 лет после начала Французской революции — это как раз 1814 г., когда Париж был занят войсками союзников Англии и низвергнута империя Наполеона. Что к этому времени осталось от политических достижений Французской революции? Да почти что ничего. Республика уже давным давно пала, сменившая ее империя одно время держалась в форме военной диктатуры, как будто временной, и глава даже назывался не императором, а только Первым консулом, но затем страна очень быстро превратилась в банальную монархию. После женитьбы Наполеона на австрийской эрцгерцогине, страна превратилась в монархию феодального типа, где все было направлено к сохранению династии: рождение наследника было величайшим событием, по поводу которого все французы, сделавшие Великую революцию, должны были умиляться и т. д. и т. д. Но и эта империя была низвергнута штыками феодальных держав. В 1814 г. Франция была облагодетельствована знаменитой хартией Людовика XVIII, хартией, которая спускала политический уровень Франции значительно ниже первой монархической конституции, завоеванной Французской революцией в 1791 г. Правда, феодальные привилегии были уничтожены, но дворяне остались, помещики остались. Они с торжеством вернулись из-за границы, где большей частью пребывали и получили огромное вознаграждение за отобранные у них земли. При этом самый главный остаток феодального режима — частная собственность на землю — не был отменен. Частная собственность на землю сохранилась, эксплоатация была самой бешеной, никаких законов о труде не было вовсе, никаких попыток ограничения рабочего дня не было вовсе, стачки были запрещены законом и являлись преступлением, — вот в каком положении были французские массы, сделавшие революцию, через 25 лет после ее начала. Почти замкнутая кривая. Причем конец этой кривой спускался немножко ниже ее начала.
Об этой замкнутой кривой стоит вспомнить потому, что она стоит перед сознанием всех наших буржуазных противников. Они до сих пор уверены, что именно так должна проходить всякая революция. Им постоянно кажется, что и наша кривая начнет спускаться книзу. Они это пишут и говорят. Почитайте последнюю книжку Каутского: «Большевизм в тупике», — он там так рассказывает, в каком мы ужасном положении, что прямо мороз по коже подирает. Беда только в том, что большая часть фактов, которые он там собрал, жалких надерганных фактов, относится к 1922—1923 гг., а есть и такие, которые относятся к 1920 г. Характеризовать по этим данным Советский союз 1930 г. довольно трудно. Но Каутскому именно так и рисуется, что мы действительно зашли в тупик и выхода из него никакого нет. Почитайте всю белую прессу. Вы читали и слышали показания вредителей. — Все это вертится около того, что кривая революции спускается и что эта кривая опишет тот же, почти полный круг, какой описала кривая Французской революции.
Французская революция послужила образцом, с которого до сих пор копируют ход нашей революции и строят предположения относительно ее будущего буржуазия и всякого рода белогвардейцы. Так что я не зря припомнил Французскую революцию.
Вы знаете, что у нас дело идет совсем наоборот, что у нас никакой замкнутой кривой нет и что наша кривая поднимается постоянно кверху. Большинство из вас — молодые люди, и вы, вероятно, не чувствуете того, что чувствую я. Социализм был выставлен нами как лозунг уже в 1905 г. Не было ни одной прокламации, ни одной листовки, которая бы не говорила о социализме. Это — вздор, распространяемый Троцким, будто мы звали рабочих производить революцию для буржуазии. Это — совершенный вздор, никогда ничего подобного не было, мы клеймили буржуазию в каждой нашей листовке, в каждой нашей прокламации, в каждой нашей статье. Но мы честно оговаривали, что на данном этапе революции свергнуть буржуазию еще нельзя. Мы не звали к непосредственному перевороту, но социализм всегда был нашей основной программой. И вот, когда теперь люди нашего поколения, которые видели раньше это слово, это понятие в виде лозунга на прокламациях и листовках, видят, как это слово претворяется в жизнь, то — это особое ощущение, товарищи. Я не думаю ставить его выше ощущения той нашей молодежи, которая строит социализм. У нее тоже очень высокое ощущение другого рода. Но вот этого сравнения слова, которое превратилось в дело на протяжении 25 лет, у нее быть не может просто потому, что она была слишком еще юна в 1905 г.
Итак, видите — какая разница: там — лозунги, брошенные в начале революции, превратились в сущности в нечто, рассеявшееся прахом; у нас — эти лозунги, в начале бывшие только словом, превратились в дело. Этому различному ходу двух революций должна быть какая-нибудь причина, и нынешний свой доклад я и собираюсь посвятить анализу революции с целью выяснения того, почему получилась такай разница между двумя революциями. Как вы увидите, сама наша революция, — только не 1905, а 1905—1907 гг., — дает полную возможность произвести такого рода анализ.
Так вот, товарищи, в чем основная разница нашей революции от Французской революции? Несколько времени тому назад, по случаю юбилея Народной воли, распространялось совершенно конечно неправильное и неленинское представление, будто бы народовольцы были предшественниками большевиков, были социалистами, строили или желали строить социализм. Ну, желали строить — может быть. Но Ленин еще сказал, что народовольцы не умели связать свою революционную борьбу с социализмом, и это остается верным до сего дня. Верно, что народовольцы не были социалистами в своей практической деятельности, не умели связать свою революционную борьбу с социализмом. Но народоволъцы не были бы крупной политической партией, крупнейшей политической партией, какую знает наше старое революционное движение, если бы они не были в известной мере связаны с рабочим классом. Эти связи народовольцев с рабочим классом, с теми рабочими кружками, которые у них были, с теми рабочими дружинами, которые они формировали, обеспечили Народной воле то ведущее место в революционном движении, какое она заняла, и сделали то, что группа Желябова, Михайлова и т. д. не была простым повторением кружка Каракозова, чем она была бы, если бы все ограничилось только 1 мартом. Таким образом уже в 70—80-х годах крупнейшей революционной силой будущего намечался рабочий класс.
Если вы пойдете дальше по десятилетиям — 80—90-е годы и т. д., вы увидите, как растет и падает революционная волна с ростом и упадком рабочего движения. Вероятно это можно проследить даже до мелочей. Тот например несомненный подъем Народной воли, который выразился в покушении в марте 1887 г., организованном А. И. Ульяновым, может быть связан с тем подъемом, который отмечен морозовской стачкой 1885 г. Я говорю — вероятно, но если мы возьмем не отдельные подробности, а возьмем движение в целом, то это будет не вероятно, — а совершенно несомненно.
Вторая половина 80-х годов и первая половина 90-х — время относительного, очень относительного затишья в рабочем движении, это — время глубокого уныния нашей интеллигенции и распада ее революционных групп. В это время революция как бы дремлет. Начинается рабочее движение середины 90-х годов, движение как будто бы чисто экономическое: люди борются за повышение заработной платы и т. д. Но поднимается сама рабочая масса, еще не сознающая, что она революционна, не знающая, что она делает р