еволюцию. Сразу оживает целый букет всякого рода марксистских взглядов: и «легальный» марксизм — чрезвычайно характерная подделка левого крыла либеральной буржуазии под марксизм, под пролетарское движение; воскресают и старые народовольцы в образе эсеров, оживает и студенческое движение, которое быстро усваивает себе пролетарскую форму борьбы — забастовку. Словом, точно живая вода вспрыснула революционное движение, после того как 1895—1896 гг. дали бурный взрыв рабочего движения (петербургские и московские стачки этого времени).
Дальше дело идет таким же образом. В первые годы ХХ в. подъем рабочего движения связан с демонстрациями 1901 г., затем мы имеем Ростовскую забастовку в 1902 г., всеобщую забастовку на юге в 1903 г. — затем рабочее движение временно снижается: отчасти его дезорганизовала зубатовщина, отчасти были экономические причины, его снизившие, отчасти — война, взявшая известную часть рабочего класса и наиболее активную часть. В результате этого движение снижается. Снижается и интеллигентское движение. Революционное движение других классов населения идет в такт с подъемом и спадом волны движения рабочего класса.
И это относится не только к интеллигенции. В это время, в первые годы XX столетия, бунтовали уже не только интеллигенты, студенчество и т.д., а бунтовали, как вы знаете, и крестьяне. Весной 1902 г. было большое крестьянское движение в Харьковской и Полтавской губерниях. Характерно, что это движение, охватившее крестьян—середняков и бедняков, направлялось из деревни Лисичьей, которая была одним из центров распространения «Искры». «Искра» — наш партийный орган, боевой орган пролетариата — была связана с этим движением. А если мы возьмем конкретных носителей этого движения, предводителей крестьянских отрядов, громивших помещичьи усадьбы в это время, — то даже тогдашняя прокуратура связывала их с рабочим движением. Один прокурор прямо писал, что крестьяне, ушедшие на фабрики на заработки и вернувшиеся домой вследствие кризиса в начале XX столетия (как вы знаете, в это время был промышленный кризис, и рабочих действительно распускали, особенно на юге), — эти рабочие, по словам прокурора, и были главной затравкой этого движения, были его инициаторами.
Так что даже наблюдатели, не имевшие ничего общего с марксизмом, схватывали эту связь рабочей волны и волны крестьянского движения. Пролетариат являлся таким образом гегемоном революции, сам того не сознавая, еще до начала революционной борьбы, в точном смысле этого слова — до начала массового движения. Массовое революционное движение 1905 г. встало перед нами прежде всего как рабочее движение, Это — не моя формулировка, — это формулировка Ленина. За несколько недель, кажется за две недели до 9-го января. Ленин писал в своей статье «Самодержавие и пролетариат», что в капиталистическом обществе массовое движение может иметь форму только рабочего движения. Конечно не одного рабочего. Я уже вам сейчас приводил пример крестьян, которые возбуждались этим рабочим движением и подымались, но в основе должно было лежать рабочее движение. Глубоко закономерно, что движение началось у нас с восстания рабочих 9-го января 1905 г. в Петербурге. Относительно 9-го января в нашей литературе существует большое количество легенд. Вообще, очищение истории революции 1905 г. от всякой шелухи — это одна из основных наших задач, задача, до сих пор окончательно не разрешенная и которую нам не скоро удастся разрешить. Иконы и кресты, которые не особенно сознательные рабочие взяли с собой для того, чтобы итти к Зимнему дворцу, несомненно затушевали революционный смысл рабочего выступления в январе 1905 г. в Петербурге. Но, товарищи, не следует думать, что коммунисты и коммунизм родятся на свет совершенно готовыми — и с атеизмом, и со всем остальным, чем полагаются обладать коммунисту. Это бывает далеко не так сразу. Гораздо позже 9-го января на одной из тогдашних железнодорожных сетей было сделано предложение отслужить молебен по случаю удачной забастовки. Предложение не прошло, не собрало большинства, но оно поддерживалось очень горячо. Это показывает, что иконы и кресты — вовсе не суть дела, а суть дела была в том, что рабочие шли к царю требовать себе прав. Их несознательность выразилась в том, что они шли без оружия, воображая, что от царя можно получить что-то добром. 9-е января их жестоко в этом отношении разочаровало. Но они шли требовать себе прав, и наиболее сознательные из них превосходно понимали, что они могут и получить эти права, но могут быть и расстрелянными: например надевали чистое платье, готовясь к смерти, прощались с семьями и т. д. Они знали, что будут стрелять, знали, что, может быть, будут стрелять, но все-таки не решались браться за оружие, потому что: «а вдруг царь послушает». Оказалось, что у царя уши настолько заложило, что он услышать ничего не мог. В ответ рабочие схватились за оружие, которое было у них под руками. Мы уж слишком низко расцениваем эти первые баррикады на территории царской столицы, которые возникли к вечеру 9-го января 1905 г. Если вы почитаете рапорты военных начальников, которые имели дело с этими баррикадами, вы увидите, что для толпы, вооруженной почти исключительно камнями и только в редких случаях револьверами, это было огромное достижение, потому что конница ведь несколько раз сдавала перед этими баррикадами, конница убегала от них, и только пехоте удалось взять эти рабочие баррикады приступом. Это была попытка восстания — и весьма серьезная, особенно если брать в расчет не только эти баррикады, но и весь тот взрыв настроения, который очень хорошо описан одним заграничным корреспондентом. Я приводил в своей книжке эту цитату и не буду повторять ее, как толпа стаскивала с саней офицеров, срывала с них погоны и т. д. Если вы возьмете эти картины рабочей ярости, то вы увидите, что 9-го января началось восстание, которому нехватало двух вещей: организованности и вооружения. Но Ленин был глубоко прав, когда он связывал вооруженное восстание с выступлением именно пролетариата. Ведь первая статья Ленина о вооруженном восстании написана по случаю расстрела обуховских рабочих в мае месяце 1901 г. С тех пор вооруженное восстание не выходило из его программы. В «Что делать» эта проблема поставлена, как вы знаете, совершенно отчетливо. А дальше — от делегатов, едущих на съезд, собираются сведения, какая у них подготовка, есть ли у них связь с войсками, умеют ли владеть оружием и т. д. Так что рассматривать вооруженное восстание, как это делают некоторые историки, например Рожков, как проявление несознательности, связывать повстанческое движение с отсталыми слоями рабочих — это значит совершенно переворачивать кверху ногами действительность. Было как раз наоборот. Наиболее сознательная часть революционеров, головка революционеров была всего ближе к вооруженному восстанию, она все время соприкасалась с вооруженным восстанием.
Я не буду описывать то грандиозное эхо, которое дало 9-е января по всей тогдашней Российской империи. Вы знаете, что в этот месяц в России бастовало рабочих в 10 раз больше, чем бастовало в среднем прежде в год. Это был грандиозный взрыв, ясно показавший, до какой степени расстрел 9-го января задел всех рабочих, до какой степени этот расстрел был осознан как удар, нанесенный всему рабочему классу, без различия национальностей, — поляки, латыши, кавказцы в Баку, где были персы и т. д., все бастовали в ответ на 9-е января. Эта забастовка была таким же точно жестом ярости, как и срывание погон с офицеров и избиение генералов на улицах Петербурга вечером 9-го января. Так как организация не охватила всего этого движения и не могла охватить, — никакая подпольная организация не могла бы этого охватить, — то ясное дело, что движение это не могло быть закреплено какими-нибудь определенными результатами, но оно дало огромное эхо сначала среди интеллигенции.
Возьмем интеллигенцию декабря 1904 г., после неудачи двух наших выступлений — 28-го ноября в Петербурге и 6-го декабря в Москве. Чтобы вас не задерживать, я не буду пускаться в анализ этих неудач. Я считаю недостаточным то объяснение, которое обыкновенно дают, о раздорах между меньшевиками и большевиками. К моменту железнодорожной забастовки в октябре была не меньшая грызня между эсерами и социал-демократами в железнодорожном союзе, тем не менее октябрьская забастовка состоялась. Я считаю, что причиной была та дезорганизация, которую несомненно вносил поп Гапон, агент полиции, которому, как вы знаете, было поручено «организовать» рабочее движение и который сумел пойти дальше Зубатова. Он сумел привлечь в свои ряды даже революционно настроенных рабочих, соблазняя идеей своей «петиции», 8-часовым рабочим днем и т. д. Эта дезорганизация сыграла здесь свою роль. Но когда 9-е января задело весь рабочий класс, то тут уже никакие Гапоны ничего сделать не могли. Тут — только в грандиозных размерах конечно, хотя и в пределах одной страны, — было то, что произошло в Западной Европе, когда казнили двух рабочих в Америке — Сакко и Ванцетти. Двух рабочих казнили в г. Бостоне, а между тем в результате били американцев на улицах Парижа. Это конечно случай не подходящий в том смысле, что казнь Сакко и Ванцетти — факт гораздо более мелкий, нежели расстрел 9-го января, но вы сами учтете, какое влияние должен был иметь на рабочую массу расстрел не двух рабочих, а сотен рабочих на улицах Петрограда. Я никогда не забуду той совершенно неистовой ярости, с которой один рабочий, искалеченный 9-го января, на одном из митингов говорил перед нами о Николае II. То чувство, которое я питал к Николаю II и которое, поверьте, отнюдь не было дружественным, — это было теплое молочко в сравнении с кипятком, в сравнении с тем, что выражал этот рабочий. И не знаю, что было бы с Николаем II, если бы он попал в руки этому рабочему.
Это движение, повторяю, — рабочее движение, дало колоссальное эхо в других классах. Во-первых, зашевелилась ннтеллигенция, — я об этом начал говорить и сам себя оборвал. Вы знаете конечно, что в ноябре собрались председатели земских управ и робким голосом попросили у Николая очень небольшой уступки. После этого в течение месяца интеллигенция жила надеждой, что Николай уступит и подпишет конституцию, куцую. Председатели земских управ просили меньше, чем впоследствии, под давлением рабочего движения, дал Николай зимой 1905/06 г. Государственная дума, созданная по закону Витте, — это было нечто архиреволюционное, по сравнению с требованиями председателей земских управ. Но в 1904 г. Николай был еще настолько в себе уверен и настолько нагл, что он даже это требование председателей земских управ отверг, и 12 декабря появился царский указ, возвещавший всем верноподданным, что никакой конституции не будет. Нужно было видеть повешенные носы интеллигенции: все кончено, рабочие выступили 28 ноября, 6 декабря, — ничего не вышло, царь конституции не подписал, будем сидеть по своим комнатам и плакать. Так было тогда. Мне в это время пришлось ехать за границу по одному делу, и я вернулся в январе, очень скоро после расстрела 9-го января. Я нашел совершенно неожиданную картину: когда я уезжал, люди сидели по своим углам и плакали, а теперь это были все яркокрасные революционеры, которые меньше чем на демократической республике не мирились. Интеллигенция на митингах, развернувшихся везде и всюду, говорила са