переборку между экономической и политической забастовками. Нет тут непроницаемой переборки, диалектически одно переходит в другое. Ленин всегда это подчеркивал о 1905 г. И вовсе не так важно, выставляет ли та или другая забастовка сразу политические лозунги. И полиция это по-своему понимала. Она всякие действия скопом и заговором преследовала одинаково, ставило ли это движение экономические или политические цели. Полиция прекрасно понимала, что дело не в этом, что экопомическая забастовка, упершись в полицию и в штыки войск, перейдет в политическую, неизбежно примет революционный характер. Как раз иваново-вознесенская забастовка является в этом отношении очень характерной. Недаром из нее вышел первый совет рабочих депутатов — прошу извинения у несогласных, — первый настоящий совет рабочих депутатов.
Вот эта школа и подвела рабочий класс к той идее, которая реализовалась в октябре 1905 г., к идее всеобщей забастовки. Конечно рабочий класс подходил к этому не стихийно, — именно на основе настроения, созданного иваново-вознесенской забастовкой, наша партия, Московский комитет, в июле месяце начинает призывать ко всеобщей забастовке, пока на первое время — без успеха. Но чрезвычайно характерно, что второй съезд железнодорожников, собравшйся 24 июля и состоявший, главным образом, из представителей служащих, т. е. мелкой буржуазии (из 16 дорог, на нем представленных, только на 6 господствовали социал-демократы, т. е. господствовали рабочие, а остальные 10 были в руках эсеров, освобожденцев и т. д.), принял единогласное постановление о подготовке всеобщей железнодорожной забастовки — железнодорожной, но всеобщей и с политическими лозунгами.
Этим я вношу поправку опять в свои собственные слова. Я назвал однажды октябрьскую забастовку стихийной. Она была конечно в известном смысле стихийной, и не совсем правы те товарищи, которые, пытаясь меня поправить, переводят ее из стихийной в случайную. Так один товарищ, тогдашний член Петербургского совета рабочих депутатов, в своих воспоминаниях говорит: некоторые «историки» (в кавычках) называют эту забастовку стихийной, — ничего тут стихийного не было, если не считать, что для нашего партийного комитета забастовка имела совершенно неожиданный характер. Ну, я уже тогда не знаю, что называют стихийной забастовкой, если это так. И дело, — говорит, — вовсе не в стихийности, а дело в том, что заводские ребятки, теперешние пионеры, наслушавшись о забастовке, дали свисток к остановке фабрики, а после этого комитет взял дело в свои руки. Ну, если комитет партии после ребяток взял дело в свои руки, то дело с комитетом обстоит плохо. Конечно, верно, что идея всеобщей забастовки существовала раньше, что всеобщая стачка пропагандировалась, и эта пропаганда несомненнейшим образом дала свои всходы, свои плоды в октябрьской забастовке.
На железнодорожниках мы можем проследить это весьма последовательно. Они после этого своего постановления на съезде 24 июля все время не расставались с идеей подготовки всеобщей стачки. Отдельные линии выступают в августе, другие в сентябре, весь союз выпускает этот лозунг 4 октября, и только благодаря тому, что в большинстве, как я сказал, были эсеры, у них ничего не вышло, потому что у эсеров связей было мало. Тогда за дело взялись социал-демократы, и с их помощью всеобщая железнодорожная забастовка стала реальностью. Забастовала сначала Казанская дорога, потом другие, причем чрезвычайно характерно, что начали бастовать мастерские, т. е. кто? Рабочие-металлисты железнодорожных мастерских, — наиболее боевой отряд рабочих-металлистов, какой существовал вообще в те времена. Они были первыми, так сказать, зажигателями, начиная с конца 90-х годов, они первые выдвинули лозунг 8-часового рабочего дня. Во всех забастовках, например в грандиозной Ростовской стачке, в ноябре 1902 г., вы видите их на первом месте. Так что начали, в сущности говоря, рабочие-металлисты, ибо — я не знаю, — чем собственно отличаются рабочие-металлисты железнодорожники от металлистов вообще: может быть мои технические сведения недостаточные но мне кажется, что это — рабочие-металлисты. Они забастовали первыми на Курской, Брестской, как называлась тогда эта дорога, затем забастовали машинисты Казанской дороги, затем стали все дороги. Если хотите, товарищи, это конечно было для нас такой же неожиданностью, как свисток на Путиловском заводе, о котором рассказывает упомянутый товарищ. Я помню, как мы строили наш план выступлений на осень 1905 г. Собрания нашей лекторско-литераторской группы происходили у меня на квартире в начале сентября. Я хорошо помню, как мы собирались использовать университетскую автономию для того, чтобы организовать митинги в высших учебных заведениях. Это было раньше забастовочного движения. Значит, что будет натиск на самодержавие — это мы знали, это не было новостью, но что этот натиск облечется в форму именно всеобщей забастовки — этого мы не знали, и это я опять могу иллюстрировать примером из моих собственных воспоминаний.
Согласно этой программы, мы не только устраивали митинги в Москве, но и ездили по областям. Я ездил в Смоленск и едва там не остался, потому что начиналась железнодорожная забастовка; я вернулся с одним из последних поездов. Так что мы действительно не предугадывали той формы, в которой произойдет выступление. Но что выступление будет, что будет новая революционная волна, — это мы предугадывали. А наши комитеты в своих воззваниях предусматривали и форму, — они звали именно к всеобщей забастовке.
Октябрьская забастовка не перешла в вооруженное восстание. Многие товарищи спрашивают: как это? — думают, что тут какая-то ошибка, что она не перешла в вооруженное восстание. По-моему, тут ошибки нет ни с чьей стороны, и дело это совершенно естественное, если принять в расчет диалектику рабочего движения в целом. В январе 1905 г. рабочие думали, что с царем можно разговаривать по-милу, по-хорошему, — и жестоко в этом разочаровались. В октябре они дошли до мысли, что царю нужно показать кулак, и тогда от него чего-нибудь добьешься, но только показать кулак. Что нужно против царя пустить в ход оружие, — это была идея следующего этапа, в то время доступная лишь меньшинству рабочего класса. Что было бы, если бы мы провозгласили вооруженное восстание в октябре? Произошел бы несомненный разрыв между рабочим классом и его авангардом. Массы, которые еще не расчухали значение манифеста 17 октября, остались бы вероятно спокойными. Получилась бы та картина, которую подсовывают нам в виде «декабрьского восстания большевиков» буржуазные историки. И, к сожалению, — не одни буржуазные, а кое-кто и из наших заразился этим, кое у кого из наших вы можете прочесть очень лестные для вашего, товарищи-пресненцы, самолюбия, но исторически неверные сведения, будто бы восстание в декабре 1905 г. было восстанием рабочих только на Пресне, а в остальных местах рабочие с восстанием не были связаны. Но извините пожалуйста, — а в железнодорожных районах кто дрался, а в Бутырском районе, где мы с вами находимся, — кто дрался? Как же говорить, что только в одной Пресне рабочие были связаны с восстанием, а в остальной Москве рабочие как будто бы не были связаны, а только поглядывали со стороны на восстание. Ничего подобного, — в декабре 1905 г. в восстании участвовала в сущности вся рабочая масса. Если она не могла проявить этого участия, то по весьма простой причине: никакой организации, почти никакого оружия не было. На каждый браунинг приходилось по 8 желающих. В конце концов есть известные материальные возможности, и эти материальные возможности сделали то, что в восстании участвовало, примерно, по вычислениям Ленина, 8 000 рабочих на 180 000 московского пролетариата. Но что пролетариат не от трусости не пошел в восстание, — это он доказал манифестациями. Ведь эти маннфестации расстреливались шрапнелью, эти манифестации разгонялись казаками и драгунами, которые рубили людей, но рабочие на это шли. Боевого жару было в декабре сколько угодно, — оружия в декабре не было, организации тоже не было. Этим объясняется срыв нашего декабрьского восстания.
Я немножко забежал вперед, так как хотел вам показать, что в октябре 1905 г. мы еще не созрели для вооруженного восстания. Даже те, кто выпустил обманный манифест 17 октября, спекулкровали на этой несознательной массе. Я не знаю, известно вам или нет, что настоящим вдохновителем манифеста 17 октября был вовсе не Витте, вовсе не Николай Николаевич, так называемый великий князь, а был рабочий Ушаков — типичный образчик желтых профессионалистов. Вы знаете, что называют желтыми профсоюзами. Так вот, это был русский зародыш американской федерации труда, или другого такого почтенного учреждения, которое живет маклерством между рабочими и предпринимателями, конечно за счет рабочих и в пользу предпринимателей. Этот Ушаков ходил к Витте, этот Ушаков ходил к Николаю Романову — великому князю — и рассказывал им, что среди рабочих многие добиваются только того, чтобы им дали право организовать союзы. Если они это право получат, то они революционеров бросят. На этом фоне и выросла демагогия как Витте, так и Николая Романова. Николай Романов, человек экспансивный, легко воспламеняющийся, был заражен этой идеей, пошел в кабинет к царю Николаю с револьвером в руках и добился того, чтобы царь подписал манифест 17-го октября. Во-первых, это был обман с самого начала, обман сознательный, средство дезорганизовать движение, и, во-вторых, это была спекуляция на том, что значительная часть рабочих, может быть большинство, удовлетворится этой самой свободой. И рабочему классу нужно было время, нужно было месяца 3, чтобы убедиться, что никакой свободы нет. Впрочем, трех месяцев даже не нужно было, потому что погромы начались тотчас же — на другой день. Через две недели было совершенно ясно, что свобода выражается в том, что на улицах убивают людей без всякой церемонии и что казаки, полиция и все прочее существуют по-прежнему на своих местах и действуют.
На этом фоне нарастала волна нового рабочего движения, которое нашло свое увенчание в декабрьском восстании 1905 г. не в Москве, на Красной Пресне, как пишут некоторые товарищи краснопресненцы, а в целом ряде кр