Всю дорогу к кабинету Альберт терзался тяжелыми раздумьями. Взгляд Зильбермана на ситуацию казался ему здравым, но всё равно, что-то во всём этом казалось неверным. Или скорее неточным, может даже недотягивающим.
Недотягивающим до чего? Альберт как мог пытался это понять, но у него не получалось.
Тем не менее, разговор с Зильберманом принёс ему облегчение от переживаний утра и однозначно настроил на предрабочий расслабленный лад.
Вернувшись к себе, Альберт удобно расположился за столом и сладко зевнул. Он закрыл глаза, квёлый от усталости. Ему показалось, что если он уснёт, то погрузится в настоящий сон, которого ему так и не хватало из-за ночного недосыпа.
Но взамен этого снова пришла тяготная полудрёма. И проснулся Альберт разбитым, взмокшим, с мучительной жаждой и ноющей головой. Всё прошло после растворимой таблетки болеутоляющего и стакана воды, но настроение Альберта всё равно ухудшилось, и ни мысли о доме, ни об отдыхе, ни даже о Лин не могли как-то это исправить.
Только когда наступило время проводить сеанс, Альберт взбодрился и даже обрадовался.
– Здравствуйте, Аурей! – Альберт кивнул охраннику, разрешая ему уйти, и, грохнув папку на стол, быстро-быстро стал разматывать провода.
– Здравствуйте, доктор Горовиц, – безразлично отозвался Аурей.
– Сегодня мы с вами поговорим подольше. Надеюсь, вы не против.
– Вы тут главный, доктор.
Когда Альберт прикреплял липучки к вискам Адкинса, руки вдруг дрогнули: он представил, как его снова поглощает ужасное мрачное нечто – беспомощность Аурея.
Но он быстро опомнился.
– Так-так… – Альберт подавил в себе нервное веселье, уселся напротив. – Расскажите. Как вам спалось? Как вам сеанс с доктором Зильберманом?
– Спалось мне хорошо, спасибо, – Аурей отвечал спокойно и тихо, как прилежный школьник на уроке. – Доктор Зильберман хороший врач, я уверен. Он очень тактичен.
– Отлично. Что же… вчера мы остановились на разговоре о вашей семье.
Чистые запахи и вкусы. Альберт ощутил что-то новое. Вчера запахи тоже были, но сегодня они стали сочнее, усилились, расцвели оттенками. Вкусы тоже. Очевидный прогресс.
– Да, доктор.
– Да… Как вы вообще познакомились с женой? Расскажите.
– Это обязательно?
Альберт удивлённо поднял бровь. Адкинс отказывается? Стесняется? Боится?
– Да, Аурей. Или вы не хотите отвечать?
– Почему же, – тот поднял руки вверх так, что натянулась пластиковая цепь наручников, и слегка поморщился. – Никак не привыкну… – то ли хмыкнув, то ли усмехнувшись, Аурей посмотрел на Альберта. – Мы с Донной познакомились во время учёбы в колледже.
– DSLA, – вспомнил Альберт прочитанное в папке название, ощущая привкус книг и запах свежескошенной травы на спортивном газоне. – Далековато вы уехали, на другой конец Содружества.
– На другой конец планеты, – дополнил его Адкинс. – Родители на меня очень давили. Я выиграл грант и смог уехать. Именно об этом я всегда мечтал.
В восприятии Альберта запахло чем-то горьким – слежавшаяся старая одежда, мокрые пропахшие-пропавшие доски пола.
А Аурей тем временем продолжал.
– Там я и встретил Донну. Мы начали встречаться, когда я учился на втором курсе, а она на четвёртом. Она уже закончила учёбу, когда мои родители умерли, – губы Аурея, но смотрел он на Альберта прямо, не отводя взгляда.
Тот никак не мог распробовать чувств, запах и вкус их казались слишком старыми, как выцветшая фотография, когда-то давно Альберт видел такую в музее.
– И что же?
– Я сказал ей: «Донна, мне надо улетать домой, мама и отец разбились насмерть». А она ответила: «Покупай два билета». В тот день я сделал ей предложение.
Альберт едва не поперхнулся нахлынувшим на него валом, который превратился в целую тучу мурашек. Сердце его затрепетало от отголосков чужого счастья.
– Дальше всё как у всех, всё как у людей. Вы знаете, читали же. А потом… Сам не знаю, что накатило… – Аурей замялся.
Альберт что-то ощутил, но не смог уловить что. Но это было и неважно. После такого положительной и светлой реакции на память о жене, на связанные с ней эмоции, он знал, что должен сделать.
– Почему вы сделали это с женой? – хладнокровно и расчётливо нанёс он удар.
Недоумевающий Аурей нервно дёрнулся.
– Я же вам рассказал! – казалось, что дальше он закричит, сорвётся, но заключенный заговорил привычным тоном, хоть и чересчур быстро: почти что затараторил. – Она прервала беременность. – в речи Аурея опять появилось торопливое причавкивание. – Зачем вы спрашиваете это ещё раз?
– Вы понимаете, что не должны врать мне? – на Альберта накатывали волны запаха сырого мяса и привкуса ледяной воды в неблагополучном районе.
– Я не вру, доктор, – покачал головой Аурей. – Вы пытаетесь сделать мне больно, – он не спрашивал, он утверждал, – вы пытаетесь меня вывести. Но я не вру.
Непонятные, странные чувства. Запах мяса и привкус плохой воды пропали в одночасье, а на их место пришло что-то совсем иное. Ощущения? Нащупывание? Будто конфеты-леденцы без вкуса и запаха. Леденцы без вкуса и запаха в голове. Воображаемыми, визуализируемыми щупальцами, Альберт чётко ощущал наличие этих новых конфет-ощущений, но сделать с ними ничего не мог, будто бы трогая их не напрямую, а через пакет, через чужую кожу, через чужой желудок.
Альберт почувствовал, что начинает путаться. Как мог уверенно и спокойно, хотя, на самом деле начиная нервничать, он спросил:
– Если не врёте, то объясните. Я же чувствую, вас Аурей, – он старался говорить вкрадчиво, доверительно. – И вы чувствуете, что я вас чувствую. Говоря про то, что давным-давно сделала ваша жена с ребёнком, вы ничего не чувствуете, потому что этого никогда не происходило. И о самом моменте убийства…
Альберт специально употребил это слово. Вкус-ощущение-наличие топорища, с оттенками земли и старого, впитавшегося пота. Вкус-ощущение-наличие криков жены и детей. Сожаление. Боль. Всё это было, но слабое, не тяготящее Аурея.
– И о том, что вы не знаете, что с вами произошло, что на вас накатило…
– Доктор… – тихо перебил Аурей. – Мне жаль, что я их убил. Но… хватит. Хорошо. Я знаю, что на меня накатило. Знаю. Это вас устроит? Как это изменит то, что я прошу для себя казни?
Альберт чувствовал правду и уверенность в словах пациента. Аурей знал, зачем он убил свою семью, и это знание его поддерживало, грело. Грело?
Он спокойно молчал, глядя на Альберта. Тот подождал, ничего не говоря, пытаясь уже не почувствовать, а увидеть что-то в лице напротив. Но не видел ничего, хотя, казалось, что после вопроса в лоб оставаться безучастным нельзя. Аурей сидел так же спокойно, как и в самом начале сеанса, его голубые глаза с немного расширенными, но в пределах нормы, зрачками, излучали безмятежность.
– Вы замолчали, доктор, – Аурей сидел, немного склонив голову на бок, будто внимательно вслушивался во что-то.
– Потому что вы ни о чем не жалеете! – не выдержал Альберт. – Потому что… Аурей, ваша беспомощность, о которой вы мне сказали в тот раз, вызывает у вас больше переживаний, чем ваш ужасный поступок. Почему? Ответьте: почему?
И Аурей ответил тут же, словно заранее знал, о чем именно спросит Альберт. Доктор же мимолетом ощутил, будто Аурей действительно знал о его намерениях. Но это чувство быстро прошло.
– Почему? – переспросил Аурей. – Донна и дети сейчас в лучшем мире, доктор Горовиц. Я скоро к ним присоединюсь. Мне жаль, что я заставил их пройти через такое, но там, где они сейчас, им лучше. А мы? Поглядите на мир вокруг.
– Мир вокруг… – рассеянно повторил Альберт, ощутив, что на него снова накатывает, как в тот раз.
– Да, доктор. Мир вокруг. Я живу с этим чувством много лет. С того самого момента, как мы с Донной зажили хорошо, как все люди. Когда у нас родились дети. Наша жизнь текла просто, без изысков и рисков, да, мы хорошо жили, но, доктор, это ведь и есть беспомощность.
На Альберта накатывало всё сильнее и сильнее, волны душного мрака захлёстывали его с головой, и он почти что потерял сознание на стуле, а Аурей всё говорил и говорил, глядя на Альберта прямо и не моргая.
– Мы сделали всё, что нужно было сделать в наших жизнях, и дальше всё текло своим чередом. Хорошо текло, вы скажете? Но что это, как не беспомощность? – Аурей уже не просто говорил, он заявлял, требовал, он проповедовал. – Я помню, как мы с Донной познакомились и первый раз переспали. Я закрыл глаза и уснул рядом с ней, а открыл их уже в сорок лет. Вся моя жизнь пролетела передо мной за один миг, а для чего? Ради чего? Беспомощность, доктор. Беспомощность. Я вижу её всюду. Я был беспомощен, когда мои родители давили на меня, и попытался вырваться из этого, но они всё равно победили в своём стремлении. Я был беспомощен, когда узнал о том, что сделала Донна, потому что она даже не спросила меня. Но и она была беспомощна в тот момент. И мои дети были беспомощны, когда я убивал их. Вы чувствуете это, доктор? Ощущаете? Даже сейчас.
– Вы беспомощны, потому что вы находитесь под стражей… – прошептал Альберт.
И Аурей кивнул в ответ.
– Да. Да. Все наши жизни, всех людей мира. Все мы уродливо беспомощны. Мы скованны причинно-следственной связью. Ощущаете это, доктор?
Альберт ощущал, бессильный, раздавленный той горечью, что хлынула на него от его пациента.
– И после этого, вы спрашиваете меня, почему? Почему, доктор?
Очень едко, но удивительным образом без издёвки усмехнувшись, Аурей снял со своей головы липучки и кинул их на стол.
– Не знаю, что вы там чувствовали про аборт, – сказал он. – Донна правда его сделала, но мне было наплевать. Они лишь подтвердила, насколько я беспомощен, я задумался. Я знал, что потеряю контроль над собой, я думал, что пересилю это чувство, эту беспомощность, но не смог. В итоге я сделал то, что должен был сделать, что обязан был сделать, то, о чём слышал предупреждения, то… Это лишь…, впрочем, ладно. Неважно. Чувствуете, доктор? Вы чувствуете это?