Но отчего это, подумала я, отложив в сторону щетку, мне так окончательно неуютно? И осенило: запах не тот! Ну, как вам сказать? Ну, как будто разорен мой бергамотовый сад – и сорваны и гниют мои бергамоты… Такое отчетливое ощущение.
Ксюша! Ксюша!
Да только нет моей Ксюши, засела она в своем Фонтенбло, как отрезанный ломоть. Ну, я – куда звонить? – думаю. Не конвоирам же? А на дворе теплынь. Подумала-подумала, набираю телефон Мерзлякова, все-таки у нас с ним дружба. Подходит жена его, голос неласковый, я понимаю, что нельзя, но трубку не вешаю. – Здравствуйте! – говорю. – Позовите Виталия… – Он: – Аллё! – А что мне ему сказать? Я говорю: – Витасик! Приезжай скорей! У меня беда! – Он помолчал немного и отвечает: – Значит, статья готова?.. Хорошо, я заеду. Заберу. Спасибо, Марина Львовна! – Меня подавило это убожество ухищрения.
Я на грани жизни и смерти, а он: Марина Львовна… Я даже перезвонить хотела, чтобы не приезжал, но он приезжает, часа через два, а я провожу это время в томлении, и даже окно распахнула на всякий случай, впуская дворовую кутерьму, хотя днем они не должны появляться, но черт их разберет, коли они так свирепо трахаются! В рассуждении об этом балдею от ужаса. Но тут, слава богу, он приезжает, с веселым лицом человека, случайно вырвавшегося в выходной день из семьи, чмокает в щечку и напускается с шуточными претензиями: как, мол, посмела звонить? Витасик, милый, ты прости: неотложность, а не каприз, мир запрокинулся, а сама вся дрожу.
Он ко мне присмотрелся: что с тобой?! Он уже знал, что я мимо по полю пробежалась, ничего не вышло, а только поссорились. Ребята тебя целую ночь искали. Куда ты делась? Врут, что искали! Они уехали, говорю. Я у дороги сидела… Ничего… Добралась… Да нет, я почти здорова… Просто они озверели, когда я третий раз побежала, да ну их! это теперь неважно, теперь все неважно – вот, посмотри. Он смотрит: разбитое зеркало. Так. Это еще каким образом? Я зафинделила. В кого? В него. В кого именно? Ну, в него, в Леонардика. То есть во Владимира Сергеевича… Он приходил.
Витасик так и присел на диванчик. Струсил. Это меня не удивило. Смотрит недоверчиво и одичало. То на меня, то на зеркало. Он что, в зеркале показался? О чем ты говоришь! Здесь, на диванчике, сидел! Витасик подпрыгнул с диванчика…
Витасик, герой шестидневной любви. Ты бы хоть курточку снял! Он не снял. Он спросил: – Он тебе угрожал? – А ты думал! Он сказал, если кто узнает, что он ко мне приходил, тому несдобровать… – Я зажала ладошкой рот. – Ну, спасибо! – промолвил Витасик. – У меня нет никого, кроме тебя… – оправдывалась я. Но Мерзляков хитер, изворотлив умом: – А может быть, он на пушку брал, чтобы ты не болтала? – Я обрадовалась: – Конечно, на пушку!.. Только вдруг он опять придет? – Обещался? – Его ко мне тянет. Он сказал, что Бог совсем не такой, как нам кажется, что, хотя Он есть, это в принципе не имеет значения… – А что имеет? – насторожился Витасик. – Я не поняла, – призналась чистосердечно. – Но вообще он говорил о том, что нужно беречь природу, не загрязнять леса и водоемы… – Витасик хмыкнул: – А о том, что нужно лечить больных, не обижать домашних животных, уважать старших, почитать начальство – об этом он тоже распространялся? – Почему ты спрашиваешь? – Каким ты был, – весело и фальшивя запел Витасик, – таким ты и остался… – Это ты зря, – не согласилась я. – Он раскаивается. Он сказал, что он многое понял, однако идею вселенского коммунизма как идею одобряет и поддерживает. – А что он к живой девушке пристает, это его не смущало? – Он же мне сначала в любви признался! – чуть-чуть обиделась я за Леонардика. – И потом: разве он не прав? разве не нужно лечить больных и сажать деревья? – Какое трогательное и гуманное явление! – умилился Витасик. – Я бы попросил у него автограф… – Он бранил свои книги, – вспомнила я. – Да ну? – не поверил Витасик. – Он вообще сомневался! Говорил, что культура повсюду выхолостилась, что только новое откровение способно будет ее оживить. – Витасик наморщил лоб: – Постой, а что он имел в виду под новым откровением?
Терпеть не могу заумных мужиков: они всегда склонны к отвлеченным словам и многочасовой болтовне в накуренном помещении!
– При чем тут откровение? – рассердилась я. – Ты мне лучше посоветуй, как мне быть? – А ты сама чего хочешь? – Чтобы он от меня отвязался! – Интересно, это был призрак или привидение? – задумался Витасик. – Какая разница! Главное, он на меня набросился. – А ты? – Я, что я? – Тебе понравилось? – Ты что! – вскричала я. – Понравилось! Он подушкой душил! – И сколько раз ты кончила? – Не помню… – Ясно. – Ничего не ясно! – возразила я. – Я боюсь, что он повадится меня трахать. Витасик! Я этого не перенесу. Я так могу умереть!.. – Витасик помолчал. Ты знаешь, сказал он мне, что Егора с Юрой вчера вызывали? Ты чего там про них порассказала? – Ничего я про них не рассказывала! Просто пришли ко мне два журналиста, ну эти, которые обо мне статейку написали непонятную… – Сами пришли? – Ну да! Они уже обо всем знали… – Во дают! – кисло поразился Витасик. – Может, они о нем тоже знают? – предположил он. С Мерзляковым никогда не понятно: то ли шутит, то ли издевается, то ли правду говорит. – Ты сходи в отделение и заяви, что тебя изнасиловали. Ведь он тебя изнасиловал или как? – Знаешь что! – сказала я с гневом. – Что? – нагловато спросил Витасик. – Иди-ка сюда! – приказала я. – Нагнись! – Да… – пробормотал виновато Витасик, удостоверившись. – Как будто трупом пахнет! – сказала я. – Витасик покачал головой. Запах его огорошил. – Ты ведь умный, – сказала я, – ты все знаешь, скажи, такие вещи случались на белом свете? Ну, вдали от людских глаз… Может быть, ведьмы с ними спали? – Витасик беспомощно развел руками. Он ни о чем подобном не слышал. – Что же мне делать? – Что же мне делать? – спросила я и рассказала про Катюшу Минкову и про молнию на боку. – Я вижу только один выход, – сказал Витасик, подумав. – Одевайся! Едем! – Куда? – Он посмотрел на меня странно: – Как куда? В церковь.
Пока я одевалась и куталась, предохраняясь от возврата панически бросившей меня болезни, Витасик ходил вокруг меня и изучал предметы хорошо знакомой ему спальни.
Он был на высоте когда-то, но потом опустился, и мы подружились. – Ирочка, скажи мне, пожалуйста, вот эти твои мысли о поле и встреча с Леонардиком – откуда это взялось? Ты же была очень земная девушка. Не попала ли ты ненароком в руки какому-нибудь экстрасенсу? эзотерику? нет? – Я решительно отрицала. – В церковь в брюках не годится? А в шотландской юбке – не очень пестрая? – Сойдет, – одобрил Витасик. – Я вообще ни с кем теперь не сплю, – объяснила я. – И вообще после тебя, лапуля, я спала с мужиками безо всякого энтузиазма. – Ты всегда была очень вежливая девушка, – поклонился Витасик. – Нет, я правду говорю! – Я тоже после тебя ни с кем не спал, кроме жены, – улыбнулся мой друг. – А в Бога ты веришь? – спросила я. – Да все никак не решусь… – замялся он. – Знаю, что необходимо и очень полезно, но, может быть, оттого, что все это знаю, – рассказывал он мне по дороге, – стою, понимаешь, и чего-то выжидаю, выжидаю… – Ну, а после того, что случилось со мной? – Витасик покосился на меня: – Во всяком случае, это вдохновляет… – И опять: то ли шутит, то ли издевается, но у меня с ним дружба.
И отправились мы с ним за город, будто в Москве церквей нет, а он говорит, что под Москвою как-то вольготнее, ну, поехали, и снова я еду по осеннему пейзажу, мимо желтых деревьев и засыпающих, будто рыбы, прудов, и взлетели мы вскорости на горку, мимо свалки увядших венков и неровных, как детские каракули, оград и крестиков – и вдруг медным самоваром пылает и блещет церковь – приехали. А было воскресенье, и только-только кончилась служба, и народ постепенно расходился, выходил на паперть и крестился, оглянувшись на самовар, и я косыночку накинула – входим, проталкиваемся против течения, а там еще свечками торгуют, я захотела купить, надышанный и насмоленный воздух густ непонятной мне густотой, и я чужой долговязой фигурой стою последняя в очереди за свечками – дылда – со своими эталонными пропорциями, только щиколотки заужены дворянским происхождением, а среди верующих народец мелкий, низкорослый – высокого человека редко когда в церкви встретишь и обязательно на него оглянешься, – но мы замешкались со свечками, зазевались, только собрались направиться к алтарю, а уборщицы нас не пускают, полы, говорят, начинаем мыть, все, давайте-давайте, ставьте свечки и выходите, не задерживайте, а Витасик берет их на обаяние, улыбается уборщицам отлаженной щедрой улыбкой: – Пропустите нас, у нас срочное дело, непременно нужно помолиться, – а они, естественно, не пускают, им все равно, раньше приходить надо, коли молиться надумали, а не дрыхнуть до полудня, и не пускают, будто в магазине перерыв на обед, а Витасик настаивает и даже, утрачивая улыбку, сердиться начинает, вы уже совсем совесть потеряли, мы вам, мол, мыть не помешаем, а они ни в какую и даже толкаются, то есть гонят, но вдруг пропускают, пожалуйста, вижу по лицу Витасика, оказывается, и здесь можно по-хорошему договориться, чтобы все остались довольны, и мы прошли, а они принялись мыть пол и не обращают на нас внимания, хотя только что злые были и неуступчивые.
Подошли к образам. Пустота. Свечи вокруг горят, догорают. Что делать? Оглянулась я на Витасика. Он шепчет: вставай на колени, ну, я от всей души – стала, хотя никогда до этого не становилась, однако раньше ко мне тоже Владимир Сергеевич таким образом не приходил, и я стала. И Витасик стал рядом со мной. Стоим на коленях. Я пальцы сложила и неуверенно перекрестилась, но, по-моему, не ошиблась, перекрестилась как положено.
И он тоже вслед за мной перекрестился. Перекрестился и зарумянился, то есть ему стало стыдно, как рассказывал позже, в кабаке, потому что, рассказывал, в жизни его две неравные вещи смущали: обряды церковные и мужской гомосексуализм, то есть домашнее воспитание провело как бы черту, и умом своим развитым он понимает, что черта эта – вымышленная, но когда это с юности, ну, как у Андрюши, то можно сказать: от природы, и нет черты, а когда ее преодолеваешь, потому что дошел до пресыщения, рассуждал мой Витасик, тогда, несмотря на интерес, никак не избавишься от мысли, правильно ли поступаешь и не обманываешь ли себя. – Ну, а если даже обманываешь? – спросила я Витасика, выпив немного водки, поскольку черту видела менее отчетливо и не понимала, в чем, собственно, проблема, если кто из мужчин нежно тронет его за член. Глупый ты, право, Витасик! А мы оба были некрещеные.