Катя вопросительно уставилась на Марата. Тот пожал плечами:
— Это не я. Я бы сам принес.
Марат попрощался и вышел в коридор. Чувствовал он себя неважно. Эти цветы… Получается, он, как ревнивый муж, проверять приехал. Он бегом спустился вниз, отгоняя от себя непрошеные мысли. Как ни крути, выходило, что ему небезразлично, кто именно дарит Кате цветы. Хотя букет могли передать с работы, цветы мог прислать Филипп, соседи по общежитию. Кто угодно. И вообще Шатров никогда не считал себя ревнивым. Все это глупости. Он выскочил на крыльцо, застегнул куртку и пошел к машине. Сел, включил зажигание и понял, что непонятное волнение не отпустило его. Он уже собрался ехать, когда взгляд случайно задел территорию сквера, куда выходили окна Катиной палаты. Он сразу увидел того парня. Машины поблизости не было, а парень стоял, подпрыгивая — грея ноги. Видимо, давно стоял, если успел замерзнуть. Парень смотрел вверх, прямо на Катины окна. Шатрову хорошо была видна широкая спина пресловутого преследователя и большое больничное окно на третьем этаже, с цифрой 15, выведенной на картоне синей гуашью.
Через минуту Шатров увидел Катю — она поставила вазу на подоконник и стала расправлять хризантемы. Парень замер, заметив ее. Шатров прямо-таки кожей почувствовал его напряжение. И ноги-то у парня замерли, перестали выстукивать.
А Катя стояла себе у окошка, вся в своих мыслях, цветочки трогала. И Шатров напряженно ожидал, когда же она заметит стоящего внизу мужчину. И тот мужчина внизу, по-видимому, ожидал того же. И ожидания сбылись. Катя вдруг остановилась, прекратив возню с цветами, как в стоп-кадре, и Марат понял, что она увидела парня. Тот нерешительно помахал ей. Катя нахмурилась. Он замахал сильнее — она покачала головой и отошла от окна.
Парень в сердцах дернул рукой — как понял Шатров, это был жест крайнего разочарования — и поплелся к машине. Та, как оказалось, стояла недалеко, за оградой сквера.
Шатрову стало жарко. Он вышел из машины и встал, подняв лицо к небу. Снежинки тихо падали ему на щеки и лоб, превращаясь в воду, стекая к усам. Итак, у него — соперник. Он почему-то не ожидал подобного поворота. С тех пор как обнаружил наблюдателя, Шатров предполагал множество вариантов, кроме этого. А почему, собственно? Кто-то упорно добивается ее внимания у него, Шатрова, под носом. И не поймет, бедолага, что Кате сейчас не до них, мужиков, у нее сейчас голова другим занята. Там ребенок между жизнью и смертью. Но это все пройдет. Шатров почему-то был уверен, что у мальчика все будет хорошо. И что тогда? Шатров вроде как и выбора ей не оставил. Может быть, он морально давит на нее? А может, она привязалась к нему из чувства благодарности? Чувствует себя обязанной. И у родителей осталась, потому что не уверена в своем выборе. Тьфу, черт! Неожиданные мысли отравили остатки душевного равновесия. Он смотрел на больничные окна и ясно представлял себе Катю: как она бесшумно двигается, протирает полотенцем чашку, поправляет одеяло мальчику, склоняет голову над книжкой. Марат выучил ее жесты и носил их с собой в памяти как согревающий компресс для озябшей души. Мысль о том, что Катя — со всеми ее повадками, смехом, словечками — принадлежит ему, обращена к нему, как цветы к солнцу, всем своим существом, согревала Шатрова целый день, пока он был вдали от нее. А когда они снова встречались, он заряжался от нее, как аккумулятор от сети. Сейчас он понял, что жил последние пару лет на исходе внутренних сил, и если бы не встретил Катю, наверное, просто выдохся бы, иссяк морально. Она придала новый смысл его существованию. С тех пор как он потерял Светку, он жил, потому что должен был. Его питало чувство долга и пресловутое «назло».
Он продирался сквозь эту жизнь, как упрямое растение сквозь асфальт, и тянул за собой дочь. Они выжили, не пропали. И Марат сделал все возможное, чтобы дочь не чувствовала себя ущербной, обделенной любовью, чтобы была счастлива. А вот о счастье для себя Шатров уже не помышлял. Рассуждения о любви и тому подобные сентиментальности вызывали у него усмешку с оттенком легкого цинизма. И то, что происходило у него с Катей, он как-то сначала и не соотносил с понятием «любовь». Ну, столкнула жизнь, оказался человек необходимым. Как воздух… Выяснилось, что жил ты до сих пор в условиях постоянной нехватки воздуха, как если бы долго летел в самолете или плыл на подводной лодке. Но ведь может быть по-другому. Можно дышать полной грудью. Сердце способно замирать от мысли, что тебя кто-то ждет и ты будешь ужинать с ней… И вид освещенного окна может пронзать насквозь и вызывать слезы. А ты был уверен, что слез больше нет и быть не может, а одиночество будто бы легко и естественно подменяется словом «свобода». Теперь, поняв вдруг, что Катя нужна не ему одному, а кому-то еще, Шатров растерялся. Он вдруг ощутил всю шаткость и иллюзорность своего счастливого состояния. А вдруг она полюбит другого? Что тогда? Все рухнет в один миг? Ощущение собственной беспомощности накрыло его с головой. Он сел за руль. Что-то он раскис, а это не в его правилах. Нужно собраться и делать дело. Он не позволит никому отнять у него Катю. Не позволит, и все.
В офисе его ждал Илья. Не дав Марату раздеться, он вывалил на него всю собранную информацию о пресловутом преследователе.
— Пашкин Виктор, тридцать три года, судим за рэкет. В местах не столь отдаленных провел два года. В настоящее время является правой рукой небезызвестного Макунина.
Марат бросил куртку на диван, уселся напротив Ильи.
— Мы вроде бы с этими ребятами нигде не пересекались… Не темни, Илья. Знаю тебя не первый год. Что-то ты недоговариваешь. Угадал?
Илья увел глаза в сторону. Замялся.
— Да так, кое-какая неожиданная информация выплыла.
— Не тяни кота за хвост.
— Ну, сожительствовал он с твоей Катей… что-то около десяти лет…
— А-а… — Марат отвернулся, сгреб подбородок в кулак.
Вот как, оказывается. Что-то неприятное и навязчивое, как теплая водка, вползло в душу и растеклось там — горько и пьяно. Марат знал, что это пройдет. Вечер, ночь. А наутро этот факт осядет на дно и никак не будет влиять на его настроение. Но надо как-то дожить до утра — скоротать вечер, перекурить ночь…
Марат хорошо себя знал — раздумья не дадут ему заснуть. Ему нужна Катя. Он должен увидеть ее глаза и прочитать в них любовь. Сейчас, немедленно.
Это было необходимо, как глоток воды, иначе он завоет от жажды. Что творится? Шатров понял, что готов третий раз ехать к больнице и стоять под окном, как тот парень, ловя взглядом движения любимого силуэта за тонкой занавеской. Усилием воли Марат заставил себя собраться и включиться в работу.
Глава 21
— Виктор, я хочу, чтобы ты прекратил свои преследования!
— Замечательно, что ты снизошла до меня, я уж было отчаялся…
— Что ты хочешь? Я все сказала тебе прошлый раз. Кате казалось, что дежурная медсестра прислушивается к разговору. Она отвернулась и прижала трубку к шее.
— Нам нужно встретиться, Котенок, — услышала она голос Виктора и вздохнула. Что-то похожее на возмущение поднималось в душе. Она узнавала Виктора: вот весь он здесь. Снова начнет играть с ней как кошка с мышью! Это же надо было быть такой дурой — терпеть его штучки целых десять лет! Вероятно, она заслужила подобное отношение.
— Я не хочу с тобой встречаться, — с трудом сдерживая раздражение, проговорила она в трубку. — Наши дороги разошлись, и я сожалею, что так поздно. Все. Меня просят не занимать телефон.
— Постой! Ты выселилась из общаги, в больницу к тебе не пускают, дома твой папаша на страже, на улице спонсор караулит. Обложили со всех сторон. Где я могу тебя увидеть? Ты же не думаешь, что я так просто отстану, если мне нужно? Я не все сказал тебе прошлый раз…
— Прощай.
Катя повесила трубку и опустилась в кожаное кресло. Хорошо, что здесь, в закутке коридора, ее никто не мог видеть. По лицу можно было прочесть все ее эмоции — гнев, раздражение и растерянность. Она досчитала до двадцати и поднялась. Вышла из своего укрытия и отправилась в палату. Навстречу несся врач Артемьев. Это была его манера: не идти, как все люди, а нестись по коридору как на пожар, чтобы никто не сомневался, что его ждут неотложные дела и у него нет времени на пустые разговоры. Все должны прижаться к стенам, чтобы пропустить этот устремленный к своей цели сгусток энергии. Поначалу Катя тоже шарахалась от него, думая, что человек торопится к умирающему больному. Потом уяснила, что это всего лишь имидж.
Наткнувшись взглядом на Катю, доктор Артемьев резко затормозил и вытаращился на нее, словно спрашивая, зачем она его остановила. Катя, в свою очередь, выжидательно уставилась на Артемьева.
— Почему бледная? — спросил Артемьев, вглядываясь в нее. — У вас что, всегда такой цвет лица?
Катя пожала плечами.
— Ну и зря, — возвестил Артемьев. — Показания у ребенка положительные, нечего и бледнеть.
— Да я и не бледнею, я просто… — промямлила Катя.
— Ну-ну. Советую держать хвост морковкой, мамаша. Завтра приезжает ваш долгожданный Цвигур, он не любит пессимистов.
И врач умчался вдаль бесконечного коридора, унося за собой развевающиеся синие полы халата, словно ракета, взвившаяся в небо. Катя улыбнулась ему вслед.
— Щебетина?
— Да.
— Примите передачку.
Дежурная по этажу всучила ей ворох нарядных глянцевых коробок и, поджав губы, удалилась.
— От кого? — вдогонку прокричала Катя и услышала неразборчивое «нам не докладывают».
Все, кто был в это время в коридоре, обернулись на Катю.
Чтобы попасть в свою палату, ей пришлось с этой грудой коробок прошествовать через весь коридор под пристальным вниманием дюжины пар глаз. В палате она свалила коробки на свою кровать и подошла к Шурику. Мальчик сладко спал.
Она постояла, как обычно, не в силах сразу отойти, но, боясь разбудить взглядом, отошла. Открыла одну из коробок. Под белой прозрачной бумагой блестел шелк. Это было женское белье. Очень дорогое белье. Катя закрыла коробку и села рядом. Кто? Шатров или Пашкин? Марат был у нее днем, привез кучу всяких вкусностей… С чего бы он взялся заваливать ее подарками так напористо и… вычурно? Это было бы неуместно и как-то слишком… А у Марата хорошо развито чувство меры.