Вот в каких по собственному свидетельству Троцкого условиях его вынудили жить после комфортабельной нью-йоркской квартиры:
«…В старом, до последней степени запущенном здании чугунолитейного завода… Нары для спанья расположены в три ряда вверх и в два ряда вглубь с каждой стороны помещения. В этих условиях нас жило 800 человек. Нетрудно себе представить, какая атмосфера царила в этой спальне по ночам. Ко всему прочему среди заключенных было пятеро сумасшедших».
Напомню, что тогда Канада являлась британским доминионом. И англичане приняли меры. Так что Ленин, не желая лезть на английскую территорию, был прав.
Лев Давидович поднял большой шум – благо он имел возможность отправлять телеграммы. Депеши он слал куда только можно, в том числе и премьер-министру Англии и Временному правительству России. В конце концов, его выпустили. То ли недооценили товарища, то ли за него кто-то заступился. Потому что англичан никакими протестами не проймешь. Но 5 мая 1917 года Троцкий прибыл в Петроград.
Подтянулись и другие. Из Парижа вернулся Савинков, из Лондона – Кропоткин. Эти товарищи занимали оборонческую позицию – так что у них проблем с возвращением не было. Тем временем за границу потянулись совсем иные люди…
Итак, к началу войны практически все политические эмигранты вернулись в Россию. Остались главным образом те, кто считал себя «гражданином мира». Особенно много таких было во Франции. Политикой они не интересовались. До поры до времени. Дело в том, что эти люди, в основном, жили за счет собственности, находившейся в России. А когда после победы большевиков эта собственность накрылась, вот тогда-то данные господа стали проявлять очень большую активность…
Кроме того, во Франции находились солдаты так называемого «Русского экспедиционного корпуса». Хотя на самом-то деле никакого корпуса, то есть единого военного подразделения под общим командованием, не существовало.
«Дело идет о тех четырех пехотных бригадах, которые разновременно были посланы во Францию и в Салоники под начальством генералов Лохвицкого, Марушевского, Дидерихса и Леонтьева. Две из них находились на французском фронте, а другие две – на Салоникском. Они входили в состав французских армий и корпусов и никаким общим русским руководством объединены не были.
Бригады эти численностью около семи тысяч человек каждая ничем, за исключением 1-й, не отличались от обыкновенных русских бригад, хотя носили название „особых“.
… Посылка наших войск во Францию оказалась, конечно, политической ошибкой, но совершена она была не французским и не русским командованием, а теми парижскими политиканами, которые, не продумывая достаточно вопросов, принимают упрощенные решения за гениальные.
Один из таких вопросов возник осенью 1915 года: военная промышленность из-за нехватки рабочей силы оказалась в столь тяжелом положении, что для работы на заводах пришлось возвращать солдат с фронта из поредевших уже рядов французской армии. Парижские мудрецы решили разрубить этот узел одним ударом топора, выписав людей из России, представлявшей, по их мнению, неиссякаемый источник пополнений».
Но идея о массовой переброске русских войск осталась нереализованной. На Западном фронте сражалось около семи тысяч бойцов.
Кстати, в этом корпусе воевал известный поэт Николай Гумилев. Он был одним из немногих офицеров, вернувшихся в Россию. С русскими войсками связан еще один эпизод. В капитана Маслова влюбилась знаменитая авантюристка Мата Хари, которую «желтая» пресса превратила в «великую шпионку»[60].
Солдаты этих частей в 1917 году начали бунтовать, требуя отправки домой – тем самым наглядно демонстрируя «заразу большевизма».
Новая волна эмигрантов началась уже с февраля 1917 года. За границу потянулись разнообразные царские сановники – из тех, кому не удалось устроиться при новой власти. Впоследствии эти господа сыграли не самую лучшую роль в истории русской эмиграции, поскольку ничего не понимали в том, что происходило потом в России – ни при Временном правительстве, ни во время Гражданской войны. Зато много шумели и всех учили жить.
Но по-настоящему эмиграция началась после прихода к власти большевиков. На юг России, где скапливались антибольшевистские силы, потянулись те, кто был недоволен новой властью. Одни готовились воевать, другие – спешили смыться за кордон. Другой путь – северный, через Мурманск и Архангельск. Там первоначально рулили Советы, состоявшие из меньшевиков и эсеров. То есть тоже противники большевиков. Была дорога через Финляндию. После заключения Брестского мира стало возможным уезжать и напрямую – в Польшу и Германию.
Отдельная статья – Дальний Восток, но о нем я расскажу особо. Все эти люди были чрезвычайно озлоблены на большевиков, но с «пассионарностью» у них было не очень. Те, у кого она имелась, – шли воевать в белые армии.
Начали появляться и политические деятели. Первым во Францию прискакал неудачливый вождь России – Александр Федорович Керенский. Вопреки распространенному мнению, он удрал, переодевшись не в женское платье, а в костюм матроса. Кстати, легенду про женское платье придумали не большевики, а эмигранты, многие из которых Керенского люто ненавидели.
Бывший министр-председатель развил активную деятельность. Как он сам писал: «я должен был отстаивать перед правительствами необходимость закрепить еще прочнее соглашение с „Левым центром“[61] и действовать с ним солидарно как с единственной силой, представляющей всю антибольшевистскую, негерманофильскую и нереакционную Россию».
Получилось это у Керенского не очень хорошо. Он добился встречи с президентом Франции Жоржем Клемансо. Этот человек носил прозвище «Тигр». Во многом он напоминал Сталина своими жесткими и решительными действиями в очень непростой для Франции ситуации[62]. Да и стиль общения Клемансо во многом был схож с «Вождем народов». «Тигр» выслушал многословные жалобы Керенского на подлых большевиков. Под конец Александр Федорович спросил:
– Так вы будете нам помогать? – Мы вам постоянно помогали, пока вы были в России! – отрезал Клемансо.
Это был приговор. Керенский навсегда оказался отодвинутым на политическую обочину. Хотя этого долго не мог понять и всё суетился.
Позже стали прибывать и другие люди. Одним из них был первый председатель Временного правительства князь Г. Е. Львов. Этот человек не принадлежал ни к одной партии, являясь «либералом вообще». Ни к какой реальной деятельности он не был способен в принципе, его позиция в 1917 году напоминала знаменитую фразу кота Леопольда: «Ребята, давайте жить дружно!» Львов искренне верил, что левые и правые смогут договориться. Большевистский переворот поставил жирный крест на его иллюзиях. Как и положено нормальному интеллигенту, он тут же метнулся в другую крайность – пускай придут иностранные дяденьки и наведут порядок.
«В начале октября 1918 г. Львов был уже в Японии и готовился к отъезду в США. В письме к Ч. Крэйну (близкий друг президента В. Вильсона, побывавший в России в составе миссии Э. Рута) из Токио он „требовал и взывал к интервенции“, просил убедить американские власти, что „водворение порядка, организация лучших сил в России возможна только в присутствии организованной армии“. После приезда в США в письме В. Вильсону Львов писал, что прибыл с целью „по возможности устранить естественные сомнения для интервенции союзников“. Интервенция чехов, убеждал он, была для России „актом божьего милосердия“, но на них рассчитывать далее трудно: силы белочехов тают, „они изнемогают“, без союзного вмешательства погибнут и они и вся антибольшевистская Россия, стоящая на страже „западной цивилизации“… Имеются собственноручные записи, сделанные Львовым после бесед с Ллойд-Джорджем, Клемансо и другими лидерами Антанты, после того как из Америки он прибыл в Европу. Из них видно, что бывший глава Временного правительства слезно молил этих „вершителей судеб“ послевоенной Европы поддержать Сибирское правительство, а затем Директорию[63] вооруженной интервенцией против собственной страны».
То есть опять – «заграница нам поможет». В конце 1918 года возникла и первая организация русской антибольшевистской эмиграции – «Русское политическое совещание», штаб-квартира которого находилась в Париже.
«Оно образовалось в конце 1918 г. и включало в себя ряд бывших российских послов в странах Европы и США, представителей „Национального центра“, „Союза возрождения“, некоторых политических деятелей прошлого „с именами“, промышленных воротил и банкиров эпохи царизма и Временного правительства. При „совещании“ работало несколько постоянных комитетов и комиссий (финансово-экономическая, снабжения, дипломатическая и др.). Но всю деятельность „совещания“ определял его исполнительный орган – „Русская политическая делегация“, куда входили бывший премьер-министр Временного правительства Г. Е. Львов, бывший царский министр иностранных дел С. Д. Сазонов, посол Временного правительства во Франции правый кадет В. А. Маклаков, бывший глава архангельского правительства союзовозрожденец Н. В. Чайковский».
Несколько позже присоединился Борис Савинков, оказавшийся во Франции после провала своих подпольных организаций и поражения поднятых им восстаний. Интересно, что Н. В. Чайковский также являлся бывшим революционером и эмигрантом при царе. Вместе с Чайковским когда-то начинал свою деятельность князь Кропоткин. Некоторое время бывший народник руководил Северским правительством, существовавшим «для красоты» в Архангельске при английских интервентах, но потом его с должности выперли – и Чайковский тоже оказался в Париже.