[260]. Под саддукейскою разумелся, конечно, материализм, отвергающий будущую жизнь, или, по крайней мере, изъявляющий сомнение в ней. Мы видели, что митрополит Фотий упрекал в этом стригольников в эпоху их разложения на толки. Древняя массалианская ересь имела те же основания, как и богумильская. Вероятно, были в Новгородской и Псковской Земле и такие, что признавали творение Мира делом злого духа. Может быть, это представление зашло в древности чрез бывшее влияние богумилов; но могли образоваться также толки и самобытно, во всеобщем брожении умов, особенно когда и древние язычества верования, и кое-что из народных суеверных мифов, доставляли для этого готовые материалы. Едва ли под словом "ересь" у Иосифа следует разуметь замкнутые, уже вполне сформировавшиеся секты: тогда господствовало скептическое направление; стригольническое движение пробудило мыслительность: не образуя еще определенного вероучения, люди грамотные, склонные к размышлениям и критике, обратились смело на церковное учение, на церковный порядок и на толкование священного писания. Религиозные прения сделались публичным препровождением времени [261]. В этом хаосе толков иудей Схария пустил свою пропаганду. Он совратил сначала одного попа, по имени Дениса, потом поп привел к нему другого попа, по имени Алексия, бывшего в приходе на Михайловской улице. Это были люди мыслящие и просвещенные по тогдашнему времени; их семейства последовали их примеру. Увидав, что пропаганда может пойти успешно, Схария пригласил товарищей ереси — одного по имени Иосифа Шмойла Скаряваго, другого Моисея Хапуша. Денис и Алексий хотели было предать себя обрезанию, но их наставники не дозволили и советовали держать жидовство втайне, а явно показываться христианами. Эти прозелиты, вместе с иудеями, распространяли жидовство: и начали совращаться другие, и миряне, и попы. Замечательно, что духовенство, более книжное и прежде приготовленное к религиозным вопросам, но не имевшее строгого научного образования, легче, чем миряне, подвергалось влиянию пропаганды. Когда Иван III был в Новгороде, то взял Алексия и Дениса к себе в Москву; люди книжные и смышленые, они тотчас получили там отличия: первый сделан был протопопом в Успенском соборе, второй у Архистратига Михаила. Никак нельззя было подозревать в них и тени какого бы то ни было неправоверия. Они были жизни благочестивой и воздержной, кротки, степенны, казались толпе ревностными христианами, а втайне начали распространять ересь. Пропаганда их в Москве была так счастлива, что они, кроме других, совратили любимца великого князя, дьяка Федора Курицына, двух крестовых дьяков, Истому и Сверчка, и архимандрита Зосима. Этот Зосима, сообразно наставлениям своих учителей, умел так искусно скрывать свою ересь, что сохранял репутацию святого мужа и был избран митрополитом. Торжество еретиков казалось после этого надолго упроченным.
Но не так легко было поколебать православие, давно уже ставшее душою всей Руси. Еретические попытки, как ни хитро, как ни искусно были ограждены, как ни ловко избраны были для них верные и выгодные пути, разбились о непоколебимую приверженность русского народа к отеческой вере.
Дальнейшая судьба жидовствующей ереси не принадлежит уже специальной новгородской истории. Когда архиепископ Геннадий с фанатическою ревностью устраивал по новгородским улицам триумфальный поезд еретиков в берестяных шлемах с соломенными венцами, которые приказал зажечь на головах вольнодумцев, — Великого Новгорода уже не стало; в его стенах жили другие люди, с другими нравами и понятиями, а его прежние дети умирали в чужих землях, оставляя потомству удел — забывать прошлое...