ока неспособное к принуждению, реально существует лишь в прямом контакте с народом, пользуясь его доверием, отдавая приказы и распоряжения не насильственно, а убедительно.
Суровый, замкнутый, мрачный, всегда «отчужденный», Гучков убеждал массы гораздо меньше других. Ему не верили, и он это с горечью понимал.
С самого начала между военным министром и армией установились натянутые ненормальные отношения. Высшие военные круги считали, в отличие от способнейших офицеров Генерального штаба, что Гучков хорошо разбирается в командовании армией. Но здесь требовалась не чистая власть, основанная на простом принципе приказа и исполнения, а прежде всего восстановление офицерской дисциплины. Надо было ввести между подчиненными и командирами, между солдатами и офицерами некую промежуточную третью силу, которая объединила бы их. А для этого необходимо было в первую очередь завоевать доверие армии. Как этого добиться? По мнению Гучкова, с помощью фактов, доказывающих, что новый революционный министр стремится по-новому организовать армию.
Военные реформы
Все так называемые реформы в послереволюционной армии проводились во время пребывания Гучкова на посту военного министра в сотрудничестве с особой комиссией, состоявшей из представителей Совета и армейских комитетов, во главе с генералом Поливановым, бывшим какое-то время (в период войны) военным министром и товарищем министра при Третьей Думе.
Поливанов, как я уже говорил, принадлежал к тучковскому кругу, и поэтому на него очень косо поглядывали при дворе. Человек бесспорно способный, блестящий администратор, разделявший принципиальные революционные идеи, он вместе с Гучковым старался восстановить дисциплину и боеспособность армии. Однако пользовался при этом крайне опасными методами. Он задался целью добиться доверия армии новому военному министру с помощью многочисленных допустимых и даже недопустимых уступок требованиям не столько армейских комитетов, сколько Петроградского Совета. В уступках Поливанов шел гораздо дальше военного министра.
Фактически реформы Гучкова и Поливанова сводились просто к утверждению порядка, существовавшего в армии до революции. Естественно, элементарная фиксация революционных «достижений» в армии в творчестве комиссии Поливанова и приказах военного министра ничуть не повысила авторитет нового начальства в глазах военных.
Повторяю: опасность была не в реформах, а в недоверии новому правительству. Не имея необходимого морального авторитета в глазах общества, оставалось только надеяться, что каким-нибудь чудом в конце концов явится «сильная» личность и, опираясь на кое-какие старые, еще чтимые в некоторых полках традиции, одним разом покончит с «революционным сбродом».
Но не нашлось «сильной» личности. Генерал Корнилов, первый командующий Петроградским военным округом, не остался начальником гарнизона, отправившись в начале мая на фронт. Тем временем уступки совсем распоясавшимся низшим чинам, даже самые незначительные, погубили авторитет Гучкова и Поливанова в тех кругах, где он особенно должен был чувствоваться, то есть среди верховного армейского командования.
Отставка Гучкова
Трагические недоразумения длились два месяца, после чего Гучков со своими военными соратниками зашли в тупик. Гучков отказался подписывать последнее произведение Поливанова, «Декларацию о правах солдат», фактически давно уже действовавшую. Собственно, отклонение декларации было натужной попыткой морально настроить армию на единственный путь, которым способен был пойти Гучков.
Не информируя Временное правительство, он по собственной инициативе запланировал около 15 мая совещание командующих во главе с генералом Алексеевым, где они должны были выразить доверие готовому подать в отставку военному министру.
12 мая, то есть ровно через два месяца после официального начала революции, Гучков направил князю Львову решительное заявление об отставке. Письмо произвело на всех тяжелое впечатление. Главным аргументом служило нежелание военного министра далее нести ответственность за гибель страны. В тот же день в прощальном выступлении на первом совещании фронтовых делегатов Гучков нарисовал удручающую картину прошлого и настоящего русской армии, весьма откровенно и храбро выразив свои безнадежные настроения. «Было бы чистым безумием, — сказал он, — дальше идти тем путем, по которому уже два месяца идет русская революция». Говоря о реформах в армии, покидавший свой пост министр откровенно признался: «Мы дошли до критической точки, за которой видно не возрождение, а разложение армии».
Несмотря на расхождение наших политических взглядов и разное отношение к революции, я не хотел отставки Гучкова, ценя его редкостную политическую интуицию и способность решать политические проблемы, не поддаваясь влиянию догматических или партийных соображений. России нужны были люди такой превосходной закалки. Новые настроения революционной демократии после Стохода внушали твердую надежду, что доверие к военному министру будет укрепляться по мере усиления народного национального самосознания.
Насколько помню, 12 мая, во время совещания фронтовых делегатов мой автомобиль случайно встал рядом с тучковским, и я решил уговорить его не выходить из Временного правительства. Пересел в его машину, начал обсуждать эту тему, но тщетно.
Вторая часть стратегического маневра Гучкова не принесла никаких результатов, кроме его отставки. Совещание командующих, состоявшееся в Петрограде 16–17 мая, отказалось поддержать его обвинения против Временного правительства. Первая попытка подчинить непокорную «волю» революционного правительства «сильной воле» воюющих генералов провалилась.
Мои первые дни в Военном министерстве
Лично мне эта попытка счастья не принесла. Я был вынужден принять портфель военного министра, а вместе с ним и запутанное наследство, оставленное Поливановым и Гучковым. Теперь я себя спрашиваю, не предчувствие ли тяжелого бремени толкало меня на попытки удержать Гучкова во Временном правительстве. Конечно, если бы среди командующих фронтами нашелся хоть один человек, пользующийся в войсках безграничным доверием, вопрос о преемнике Гучкова решился бы без труда. Но при безымянной, безликой системе информации современной войны таких героев еще не было. Ставка Верховного главнокомандующего во главе с генералом Алексеевым вместе со всем армейским командованием требовала назначить военным министром штатского.
Не служит ли подобное требование со стороны генералитета наилучшим доказательством ненормальности положения, в котором оказалось в то время фронтовое командование, и того, что оно это хорошо понимало? Поэтому ему больше всего требовался некий буфер между командирами и солдатами. Судьбе было угодно превратить в такой буфер меня со всеми неизбежными последствиями, ожидающими того, кто сует голову между молотом и наковальней.
Впрочем, раздумывать не было времени. Вскоре всем колебаниям был положен конец. На вопрос князя Львова, кого из штатских лиц Верховное командование могло бы рекомендовать на пост военного министра, генерал Алексеев ответил: «Первый кандидат, по мнению командующих, — Керенский».
Возложенную Временным правительством на меня в новом качестве военного министра задачу можно коротко сформулировать так: всеми возможными способами восстановить боеспособность армии. Для этого надо было любыми силами добиться, чтобы она перешла в наступление.
Ясно, что эта задача была бы абсолютно неосуществимой, если бы к тому времени, в середине мая, в массовом сознании не наблюдалось заметных признаков глубоких психологических перемен, порожденных событиями на Стоходе. В резолюциях, принимавшихся разнообразными армейскими советами и комитетами, в заявлениях прибывавших в Петроград фронтовых делегаций единодушно говорилось о необходимости восстановить боеспособность армии и производительность труда рабочих — двух важнейших условиях обеспечения обороны страны.
Конечно, здравых политических и национальных тенденций придерживались не все действовавшие в России силы. Большевистская пропаганда и деятельность германских агентов, выступавших в большинстве случаев заодно, усталость от войны, нежелание продолжать ее, которому мы никак не могли воспрепятствовать, по-прежнему изнуряли и расшатывали страну. Каждый из нас нередко чувствовал полную безнадежность. Перед самым своим назначением военным министром, в памятный день ухода Гучкова в отставку, я сказал на том же совещании фронтовых делегатов, которое слушало его лебединую песню: «Может ли свободная Россия оставаться страной немых рабов? Через два месяца я жалею, что не погиб в первые часы революции. Потому что твердо верил, что Россия наконец возрождается к новой жизни, что мы будем управлять страной без кнута и без розог, при взаимном уважении, без привычной покорности».
Впрочем, из мучительной безнадежности рождались не только силы разрушения, в ней возникали и крепли зародыши нового общества, открывались новые созидательные возможности, призывая нас энергично трудиться, верить в победу разума над исступленным безумием и сознательным предательством.
Вступив в должность военного министра, я, имея в виду желавший уклониться от ответственности высший командный состав, объявил приказом, что заявления об отставке приниматься не будут. Эта мера сразу пресекла намерения некоторых высших чинов подать в отставку в знак протеста против официального оглашения «Декларации о правах солдат». Я считал, что дисциплину следует в первую очередь соблюдать тем, кто по занимаемому положению должны служить примером исполнения долга. С другой стороны, нельзя было откладывать публикацию пресловутой декларации, так как ее, во-первых, давно опубликовали «Известия» Петроградского Совета, а во-вторых, Гучков с Поливановым дали армейским советам и комитетам категорическое официальное заверение, что она уже действует, а ее публикация задерживается по техническим причинам.
Покончив с недовольством генералитета, я немедленно опубликовал «Декларацию о правах солдат». Но внес в нее поправки, смысл которых позволил Ленину назвать ее в «Правде» «Декларацией о бесправии солдат» и начать ожесточенную борьбу против нового военного министра. В 14-м параграфе декларации, составленном генералом Поливановым и исправленном мной, говорилось: «Во время боевых действий на фронте офицеры вправе прибегать к дисциплинарным мерам, включая использование силы, в случаях нарушения субординации».