После некоторого ослабления военных усилий в начале революции Россия по-прежнему продолжала удерживать на своем фронте силы противника, как минимум, такой же численности, как в дореволюционный период. Учитывая психологическое влияние русской революции на народы центральных держав, о котором я уже говорил, Людендорф счел необходимым сосредоточить на русском фронте чисто немецкие дивизии в небывалом с самого начала войны количестве.
Стратегическая задача, поставленная перед русским фронтом в кампанию 1917 года, была целиком выполнена: до вступления в войну Соединенных Штатов невозможно было завершить войну решительной победой над Германией.
Непосредственный результат и неоспоримое значение восстановления боеспособности русской армии вовсе не определяются успешностью военных действий в техническом и прямом смысле этого слова. Именно поэтому после возобновления активных боевых действий проблема фронта больше не стояла в центре внимания внутренней правительственной политики.
Теперь можно было обратиться внутрь страны и, пользуясь психологическим эффектом возрождения армии, внушить народу чувство национального самосознания, укрепить новое государство, рожденное революцией.
Упрочение государства
В начале лета Временное правительство с помощью левых министров принялось за строительство прочной преграды перед лавиной большевистской анархии.
Как я уже говорил, в течение двух первых месяцев революции Временное правительство в полном одиночестве старалось восстановить власть, поскольку думские сторонники принципа «сильного правительства» не имели на массы никакого влияния. Они могли только давать мудрые рекомендации, в то время как руководители Совета играли обычную для себя роль оппозиции, подрывая правительственный авторитет.
Но теперь, когда их представители вошли в правительство, борьба за восстановление реальной власти и политической дисциплины в стране началась даже в советском лагере, в рядах революционной демократии. Вооружившись министерскими портфелями, наши недавние противники, которые, находясь в оппозиции, не несли никакой ответственности, сами попали под удары безответственной демагогии левых большевиков.
Левые партии, представленные в правительстве страны, заняли абсолютно «контрреволюционную» позицию по отношению к анархии и отрицанию всяких принципов нормальной власти. С того момента большевистская печать и пропаганда сочли своей главной задачей разоблачение преступлений «реакционных» и «контрреволюционных» советских министров, обвиняя их в «соглашательстве с капиталистами» против пролетариата и «предательстве революции». Ленин ясно видел, что главным препятствием в борьбе большевиков за власть служат не либеральные партии, полностью утратившие влияние, а скорее социалисты и демократы, особенно социалисты, которые почти целиком держали в своих руках политическую власть, но признавали войну трагической неизбежной необходимостью.
Ленин
Серьезно ли верил Ленин, будто лидеры русской демократии, с большинством из которых он долгие годы трудился над свержением царизма, действительно «предали» революцию, свое прошлое, традиции российского освободительного движения в целом?
Очевидно, что нет!
В первом выступлении перед Петроградским Советом вечером 17 апреля сразу после возвращения из Швейцарии, призывая солдат брататься с врагом, а рабочих покинуть заводы, Ленин утверждал, что после свержения монархии Россия станет «самой свободной» в мире страной, и никто в ней не будет уже угрожать интересам рабочего класса[23]. Больше того, в то же самое время Ленин прекрасно понимал невозможность никаких социалистических экспериментов в России, аграрной стране со слабо развитой промышленностью, почти полностью разрушенной войной. Перед вождями русской революции стояла задача консолидации и укрепления политической демократии на основе широких социальных реформ. Ленин не мог отвергать этих планов, касавшихся одной России, поскольку до войны сам был демократом.
Но в 1917 году он с друзьями меньше всего заботился о России. Мечтая в слепом безумном фанатизме только о мировой революции, какой она ему виделась из Швейцарии в кривом зеркале, Ленин еще в 1915 году пришел к лишенному всяких оснований выводу, будто война закончится социалистической революцией в индустриальных капиталистических западноевропейских странах, созревших для социализма.
Согласно Ленину, начало всемирной социалистической революции положит скорейшее превращение мировой войны между народами в «гражданскую войну между классами». Для облегчения подобного превращения, говорил Ленин, все «истинные» революционеры воюющих стран должны содействовать своему поражению. Первым шагом в этом направлении, продолжал он, должно стать свержение российской царской монархии, самого варварского и реакционного строя.
Таким образом, поражение родной страны, России, уже стало для Ленина и его ближайших соратников не постыдным предательством, позорным преступлением, а революционным долгом, политикой, продиктованной «социалистической мыслью». России, главному оплоту европейской реакции, предстояло пасть первой, после чего отсталая аграрная страна, по выражению Ленина, превратится в центр деятельности «авангарда мировой пролетарской революции» в ожидании социалистического переворота, который вот-вот совершится в промышленно развитых западных странах.
Покидая в начале апреля Швейцарию «через Берлин» в вагоне, предоставленном в его распоряжение Людендорфом и канцлером фон Бетман-Гольвегом, Ленин писал в прощальном послании к своим друзьям, швейцарским социалистам, что Россия для него лишь трамплин к социальной революции в Западной Европе. Весной 1917 года этот полубезумный фанатик призывал немецких рабочих сплотить ряды для «полной победы» над капитализмом. В ноябре 1917 года Ленин с Зиновьевым ждали революции на Западе не позже чем через полгода.
Такова была суть революционной программы, зародившейся в больном мозгу Ленина. Заметим, что ни в одной европейской стране, кроме России, не нашлось политического лидера подобного типа, абсолютно лишенного всяких патриотических чувств. При царском режиме русский народ привык враждебно относиться к государству. Монополия самодержавия на внешние проявления патриотизма в конце концов лишила народ самого чувства патриотизма. Несомненно, оно жило в России, сознательно или неосознанно испытываемое подавляющим большинством русских людей. Но одним из последствий смертельной жестокости старого режима, физически и морально угнетавшего страну, стало очень опасное для существования любого государства исчезновение национальных и патриотических чувств.
Ленин представляет собой крайний пример нравственного разложения, которое десятилетиями подтачивало национальное самосознание русской интеллигенции. Трудно найти в образованных русских кругах человека, который в тот или иной период своей жизни не переболел этой необъяснимой болезнью, скорее умственной, чем душевной. Только в этом единственном смысле можно назвать Ленина с его прозелитами порождением русского прошлого, русской истории.
Большевики и германский Генеральный штаб
То, что Ленин совершил серьезнейший акт предательства России в мировой войне, — неоспоримый, неопровержимый исторический факт.
Конечно, он не был германским агентом в прямом значении этого слова. Он не признавал буржуазную Россию своей родиной и не чувствовал по отношению к ней никаких обязательств. Придуманная им общая теория пораженчества, в частности, его стремление увидеть падение царской монархии служили теоретической почвой, необходимой для практического осуществления своих идей теми способами, которые на обычном буржуазном политическом языке именуются изменническими и предательскими.
Надо признать, что в глазах простых смертных преступление Ленина выглядит из-за его чудовищности настолько невозможным, что многие до сих пор не решаются верить. Факт, тем не менее, открыто подтверждают Гинденбург, Людендорф, германский командующий русским фронтом генерал Гофман, признания Эдуарда Бернштейна, известного руководителя германской социал-демократической партии. Не стану здесь цитировать многочисленные письменные свидетельства трех вышеупомянутых высокопоставленных германских деятелей. Достаточно буквально привести следующий абзац из мемуаров Людендорфа: «Отправляя Ленина в Россию, наше правительство возложило на него серьезную ответственность. Эта поездка оправдывалась с военной точки зрения: Россия должна была пасть».
Я со своей стороны не нуждался в признаниях немцев, сделанных только после войны. Летом 1917 года Временное правительство прекрасно знало о предательстве Ленина и его приспешников. Вот как было дело.
Подобно всем воюющим странам, кроме России, пользовавшейся весьма отсталыми способами деморализации противника, Германия до революции вербовала шпионов среди русских пленных и возвращала на русский фронт под видом «героев», сумевших «бежать». В первые недели революции число таких шпионов сильно увеличилось при почти полной дезорганизации наших разведывательных служб и никуда не годной охраны границы с Финляндией. Один из них однажды добровольно явился ко мне с признанием, что сознательно согласился на роль шпиона с намерением разузнать о путях их переброски в Россию и способах связи с германским начальством. И объяснил мне технику связи. Впрочем, сведения не имели особой практической ценности, не позволили выявить и разоблачить действовавших в России германских шпионов.
Зато другая информация из другого источника содержала важнейшие факты, не только решительно подтверждая обмен секретными сообщениями между большевиками и германским Генеральным штабом, но и раскрывая технический способ.
В апреле украинский офицер по фамилии Ермоленко явился в Ставку Верховного главнокомандующего к генералу Алексееву. Он тоже «бежал» из немецкого концентрационного лагеря в притворной роли германского агента. По возвращении в Россию ему было поручено вести в тылу пропаганду в поддержку сепаратистского движения на Украине. Его снабдили всеми необходимыми указаниями: обучили способам сношения с германскими властями, открыли названия выплачивающих деньги банков, фамилии многих прочих крупных германских агентов, включая множество украинских сепаратистов и Ленина