3 августа я отказался от всех своих званий и должностей, передал текущие дела вице-председателю и скрытно уехал в Царское Село. Центральные партийные комитеты немедленно принялись созывать политическое совещание «чрезвычайной важности». Историческое собрание ответственных представителей всех поддерживавших Временное правительство партий состоялось в вечер моего отъезда в Малахитовом зале Зимнего дворца. Не стану описывать то, чего не видел, знаю только, что заседание длилось всю ночь, закончившись к четырем часам утра. Столкнувшись с необходимостью нести ответственность за судьбу страны, ни одна партия на это не осмелилась. В конце концов решили предоставить мне возможность сформировать новый кабинет по своему усмотрению, больше не оказывая нажима, не предъявляя требований и претензий, продиктованных партийными интересами. По правде сказать, и правые и левые сразу нарушили обещание. Обе стороны направили мне под грифом «конфиденциально» следующее послание (цитирую по памяти): «Вы, конечно, фактически абсолютно свободны в выборе министров правительства, но если предложите в нем участвовать тому-то и тому-то, наш Центральный комитет поставит под вопрос подобное участие в деятельности правительства». Другими словами, я получил «конфиденциальную» угрозу воинствующей оппозиции с обеих сторон.
Естественно, партийное двуличие отрицательно сказывалось на работе сформированного мной Временного правительства. Оно уже не отличалось единством действий, столь важным в трудные времена. Однако я решил вернуться к власти, думая, что хотя бы какое-то время смогу приносить стране пользу, пока все партии считают необходимой мою работу в правительстве. Может быть, это было огромной ошибкой с моей стороны. Может быть, стоило временно уйти в отставку в тот самый момент, когда мой престиж и популярность в центральных партийных комитетах и среди профессиональных политиков стояли очень высоко. Сохранив авторитет в глазах народа, я, может быть, сберег бы то, что пошло бы на пользу России в худшие, тяжелейшие дни, которые ее ожидали.
Возможно ли это? Не знаю. Во всяком случае, для меня лично так было бы лучше. Вопреки любым утверждениям моих противников справа и слева, я никогда не «жаждал власти». Временное правительство не раз жестоко упрекало меня за возложенную на него официальную ответственность перед страной, задачу не допустить повторения восстаний и мятежей. Вернуться в Зимний дворец меня заставило чувство долга перед своим народом.
«В сложившихся обстоятельствах, — писал я 6 августа в официальном письме вице-председателю кабинета, — когда стране угрожает гражданская война и поражение от внешнего врага, я не считаю возможным уклонение от тяжкого долга, возложенного на меня представителями крупнейших социалистических, демократических и либеральных партий».
В том же письме я изложил также принципы, которыми, по моему мнению, должно руководствоваться правительство: «Я основываю решение этой проблемы на своем непоколебимом убеждении, что спасение республики требует прекращения партийных раздоров и что общенациональные усилия по спасению страны и всего народа должны предприниматься в условиях и формах, диктуемых суровой необходимостью продолжения войны, сохранения боеспособности армии и восстановления экономического могущества страны».
Проведя ночь в мучительных раздумьях, точно так же терзавших других участников собрания, я в течение двадцати четырех часов сформировал новый кабинет. В отличие от опыта первых месяцев революции, члены правительства, придя к верховной власти, теперь были буквально во всем связаны обязательствами перед партийными комитетами, Советами и т. д. и т. п. Они уже несли ответственность не только «перед страной и собственной совестью». Они уже не были ни думскими, ни советскими министрами. Теперь они были просто министрами российского правительства. Прекратились и длинные коллективные министерские декларации, интересные лишь страстным приверженцам партийного догматизма.
Состав нового кабинета соответствовал правительственной программе, исключительно государственной, стоявшей выше всяких партий.
Из вошедших в него шестнадцати министров только трое были против буржуазно-демократической коалиции. Двое из них (кадеты Юренев и Кокошкин) оставались сторонниками чисто буржуазного правительства, третий (эсер Чернов, министр земледелия) — чисто социалистического. Все остальные уверенно выступали за правительство, составленное из всех конструктивных политических сил страны без учета партийных и классовых различий.
Весьма заметная перемена в общественном мнении, произошедшая после подавления большевистского мятежа, укрепила авторитет правительства, а в результате его освобождения от влияния любых политических организаций из шестнадцати членов лишь двое (эсер Чернов и социал-демократ Церетели) поддерживали непосредственную связь с Исполкомом Петроградского Совета.
Именно Ираклий Церетели, один из благороднейших и достойнейших представителей российской социал-демократии (впоследствии лидер грузинской социал-демократической партии), лучше всех подытожил сложившуюся ситуацию. С характерной для него смелостью этот политический лидер, душой и телом преданный демократии, откровенно без колебаний признал кардинальную перемену в расстановке политических и общественных сил.
«Мы выходим не только из министерского, но и из революционного кризиса, — заявил он на совещании Исполкома Всероссийского съезда Советов и Исполкома крестьянского съезда. — В истории революции начинается новая эра. Два месяца самыми сильными были Советы. Сегодня мы стали самыми слабыми, так как расстановка сил изменилась не в нашу пользу».
Церетели постоянно призывал к полному и безоговорочному согласию в правительстве, прекрасно понимая, что произошедшая перемена принесла стране только пользу, укрепила национальное самосознание народа, престиж и мощь государства.
Глава 12Бывший царь и его семья
В предыдущей главе я рассказывал о принятых Временным правительством мерах, которые открывали реальную возможность управлять, иначе говоря, отдавать распоряжения.
Не стану перечислять здесь все признаки оздоровления административного аппарата, уже ощутимые к концу лета 1917 года. Достаточно сказать, что правительственные приказы исполнялись незамедлительно, как до революции. Наконец утвердился принцип доверия к власти, согласия с политикой правительства, без чего невозможно успешное функционирование правительственного механизма в целом.
Эффективность действия административного механизма летом 1917 года можно проиллюстрировать на примере тайной подготовки к отправке бывшего императора с семьей из Царского Села в сибирский Тобольск.
В начале революции, когда страна еще искала решение стоявших перед ней неотложных проблем, всех живо занимала судьба царя с его семейством. В печати завязалось долгое, в высшей степени заинтересованное обсуждение придворной жизни, которую раньше при старом режиме было запрещено затрагивать. Хотя члены императорской фамилии даже по прошествии нескольких революционных месяцев по-прежнему вызывали острое общественное любопытство, в конце концов о них мало-помалу почти позабыли. Сейчас кажется невероятным, что после подписания отречения в Пскове царь имел возможность свободно прибыть в Могилев «для роспуска своего штаба». Временное правительство нисколько не интересовалось передвижениями царя после отречения, князь Львов без колебаний разрешил ему ехать в Ставку. Мы были совершенно уверены, что у армии он не найдет никакого сочувствия и никакой поддержки, не сделает никакой попытки сплотить ее вокруг себя.
Однако подобное положение явно не могло длиться долго. Затянувшееся пребывание свергнутого императора в Ставке Верховного главнокомандующего породило слухи, будто его окружение вступило в переговоры с Германией относительно переброски в Россию дополнительных сил для спасения самодержавия. Несмотря на нелепость шептавшихся на ухо домыслов, они распространялись все шире, и через неделю с небольшим после падения монархии вспыхнула ожесточенная ненависть к членам императорской фамилии, особенно к бывшей императрице Александре Федоровне. Когда я 20 или 21 мая приехал в Москву, местный Совет категорически потребовал полного отчета о мерах, принятых Временным правительством против бывшего царя с семейством. Совет так энергично настаивал, что я в конце концов ответил:
— Мне, как генеральному прокурору, принадлежит право решать судьбу Николая II. Но, товарищи, русская революция не жаждет крови, и я не позволю ей обесчестить себя. Нет, я не Марат русской революции.
В ту минуту, когда я произносил эти слова в Москве, Временное правительство в Петрограде приняло резолюцию об аресте Николая II и Александры Федоровны. В резолюции говорилось, что:
1. Бывший император Николай II и его супруга лишаются свободы передвижения, и первый препровождается в Царское Село.
2. Депутаты Бубликов, Вершинин, Грибунин, Калинин направляются в Могилев с просьбой к генералу Алексееву выделить в их распоряжение конвой для сопровождения бывшего императора.
3. Члены Думы, направленные в Могилев для доставки бывшего императора в Царское Село, имеют соответствующее письменное поручение и пр.
4. Данное распоряжение публикуется повсеместно.
Взятый под арест бывший самодержец сразу попал под мою юрисдикцию и охрану. Насколько помню, он был арестован 22 марта. Александра Федоровна еще с 14 марта находилась под арестом в Александровском дворце Царского Села. По прошествии времени могу сказать, что прощальный визит бывшего императора в Ставку Верховного главнокомандующего произвел в высшей степени неприятное впечатление в армейских рядах, вселив в солдат недоверие к Генеральному штабу вообще и генералу Алексееву в частности. Верховное командование заподозрили в контрреволюционных намерениях. По рассказам, Николай II очень трогательно прощался со своим штабом. Многие подчиненные с трудом сдерживали слезы. Впрочем, ни самому бывшему царю, ни окружающим не приходило в голову протестовать или препятствовать аресту. «Верноподданные», почти все ближайшее окружение с поистине примечательной поспешностью бросили бывшего царя со всей его фамилией. Даже болевшие в то время корью царские дети остались без ухода; Временное правительство позаботилось, чтобы им оказывалась необходимая помощь.