Практически полностью покинутые приближенными, царь с семьей, бессильные, несчастные, оказались на нашей милости. Я всегда ненавидел царя во времена самовластия, делая все возможное ради его свержения. Но не мог мстить поверженному врагу. Напротив, мне хотелось, чтобы этот человек понял, что революция не только на словах, а и на деле великодушно относится к своим противникам. Хотелось, чтобы он хоть раз в жизни устыдился совершенных от его имени преступлений. Это единственное отмщение, которое может позволить себе революция, благородная месть, достойная пришедшего к власти народа. Безусловно, если бы начатое правительством судебное следствие обнаружило доказательства измены Николая своей стране до или во время войны, он был бы осужден немедленно. Однако следствие не оставило никаких сомнений в его невиновности в подобном преступлении. Временное правительство не сразу приняло окончательное решение о судьбе императорской фамилии. Мы более или менее согласились между собой, что если судебное следствие по интригам распутинской клики установит невиновность бывших самодержцев, семья будет выслана за рубеж, предположительно в Англию. Я однажды намекнул на этот проект в Москве, вызвав страшное возмущение в Совете и большевистской печати, где он обсуждался как отложенное решение и в то же время как свершившийся факт.
Исполком Петроградского Совета получил из «достоверного источника» известие, будто отъезд царя назначен на ночь 20 марта, и пришел в чрезвычайное возбуждение. По всем железнодорожным линиям полетели приказы не пропускать царский поезд, царскосельский Александровский дворец был в ту ночь окружен полными солдат броневиками, обыскан. Я слышал, что командир части собирался даже захватить царя, но в конце концов отказался от такой идеи. Все эти действия готовились в глубокой тайне, чтобы поставить нас перед фактом. В ходе вылазки Совет, естественно, не обнаружил никаких приготовлений к отправке царя за границу, что не помешало рабочим и солдатским депутатам опубликовать назавтра пространное сообщение с разоблачением «коварных замыслов» правительства.
Советские демагоги без конца возбуждали вопрос о положении императорской семьи. Энергично настаивали на заключении всего семейства или хотя бы царя с царицей в Петропавловской крепости. Однажды потребовали, чтобы с ними обращались как с простыми заключенными или перевели в Кронштадт под надзор флотских экипажей. Охрану Царского Села обвиняли в небрежности, чрезмерной снисходительности к арестованным, после чего сама охрана, считавшая присмотр за бывшим царем особой честью, в свою очередь потеряла голову и потребовала максимально ужесточить меры по отношению к заключенным.
Очень хорошо помню первую встречу с бывшим императором, состоявшуюся в конце марта в Александровском дворце. Приехав в Царское Село, я сначала тщательно осмотрел весь дворец, ознакомился с системой охраны императорской семьи, с общим режимом ее содержания. В целом одобрив правила, высказал коменданту дворца лишь несколько рекомендаций по их улучшению. Потом попросил бывшего гофмаршала двора графа Бенкендорфа предупредить царя и царицу, что я хотел бы их видеть. Подобие двора, пока еще окружавшего свергнутого монарха, состояло из нескольких не покинувших его людей, которые придерживались старого церемониала. Старик граф, поигрывая моноклем, выслушал и ответил:
— Я доложу о вас его величеству.
Он относился ко мне как к любому некогда являвшемуся с представлением к императору или как с министром, испрашивающим аудиенцию. Через несколько минут вернулся и торжественно объявил:
— Его величество примет вас.
Все это мне казалось довольно смешным, неуместным, хотя я старался, чтоб он не заметил, что его манеры выглядят несколько старомодными. Граф до сих пор считал себя гофмаршалом двора его императорского величества. Больше ему ничего не оставалось. Не стоило лишать его иллюзий.
По правде сказать, я ждал встречи с бывшим царем не без некоторого волнения, боясь потерять хладнокровие, когда впервые окажусь лицом к лицу с человеком, которого всегда ненавидел. Ведь еще недавно в разговоре по поводу отмены смертной казни я говорил другим членам правительства: «Пожалуй, единственный смертный приговор, который я решился бы подписать, это приговор Николаю». Однако я особо заботился, чтобы у бывшего императора не возникло никаких поводов жаловаться на мое к нему отношение.
Я старался взять себя в руки, следуя за придворным лакеем бесконечными анфиладами. Наконец подошли к детским. Я остановился перед закрытой дверью, пока граф пошел обо мне докладывать. Он почти сразу вышел со словами:
— Его величество просит вас. — Открыл передо мной дверь, сам остался на пороге.
С первого взгляда на представшую перед глазами картину, с первым шагом к царю мое настроение полностью изменилось. Встревоженная семья собралась в соседней комнате, стеснившись у столика возле окна. Мужчина среднего роста в форме, несколько поколебавшись, поднялся при моем появлении со слабой улыбкой на губах. Это был император. Он нерешительно помедлил на пороге зала, где я стоял, как бы не зная, что делать. Принимать меня в качестве хозяина дома или ждать, пока я нему обращусь? Протягивать руку или дожидаться моего приветствия? Я сразу почувствовал его и всех прочих растерянность при виде страшного революционера. Быстро подошел к Николаю, с улыбкой протянул руку, представился, как обычно: «Керенский». Он, улыбаясь, ответил крепким рукопожатием и с видимым облегчением сразу повел меня к домашним. Сын и дочки, охваченные живым любопытством, пристально меня разглядывали. Надменная, чопорная, высокомерная Александра Федоровна подала руку нехотя, как бы по принуждению. Мне не слишком хотелось ее пожимать, наши ладони едва соприкоснулись. Весьма характерно проявлялась разница в характере и темпераменте супругов. Я сразу понял, что полностью сокрушенная и раздраженная Александра Федоровна женщина умная, обладающая немалой силой воли. За несколько секунд передо мной прояснилась психологическая драма, которая долгие годы разворачивалась в дворцовых стенах. Дальнейшие очень немногочисленные встречи с императором лишь подтверждали первое впечатление.
Я осведомился о здоровье членов семьи, сообщил, что о них беспокоятся заграничные родственники, обещал без промедления передать все, что они им захотят сообщить. Спросил, нет ли каких-нибудь жалоб, хорошо ли ведет себя охрана, не нуждаются ли они в чем-нибудь. Попросил не расстраиваться, не волноваться, положиться на меня. Выслушав благодарность, собрался уходить. Николай осведомился о новостях из армии, пожелал мне успеха на новом нелегком посту. Всю весну и лето он непрерывно следил за событиями на фронте, внимательно читая газеты, расспрашивая визитеров.
Такой была моя первая встреча с «Николаем Кровавым». После ужасов большевистской реакции это прозвище кажется ироническим. Мы увидели других купавшихся в крови тиранов, гораздо более отвратительных, ибо они вышли из народа, даже из интеллигенции, и подняли руку на собственных братьев. Я вовсе не утверждаю, будто большевизм оправдывает царизм. Нет, так как именно самодержавие изначально породило коммунистическую тиранию. Последствия самодержавия принесли страдания народу.
Я расставался с царем после первой встречи глубоко заинтригованный. Увидев императрицу, я хорошо понял ее характер, вполне отвечающий моему прежнему представлению, сложившемуся из рассказов знавших ее людей. Но Николай, с чарующим взглядом голубых глаз, с его манерами, внешностью, оставался загадкой. Может, он просто умело пользовался искусством обольщения, унаследованным от предков? Был опытным актером или вкрадчивым лицемером? Или безобидным простаком, целиком и полностью подчиненным жене? Казалось невероятным, что этот простой медлительный человек, как бы ряженый в чужое платье, был императором всея Руси, царем Польским, великим князем Финляндским и прочая, и прочая, и прочая, правившим четверть века огромной империей! Не знаю, какое впечатление произвел бы на меня Николай во времена его царствования, но, глядя на него после революции, я изумлялся отсутствию всяких признаков, что еще месяц назад все решало одно его слово. Я уходил с твердой решимостью разгадать тайну этой непонятной, ужасной и притягательной личности.
После первого визита я собрался назначить нового коменданта Александровского дворца, своего человека, которому можно было бы спокойно доверить императорскую фамилию. Нельзя было оставлять их одних с немногочисленными верными слугами, до сих пор соблюдавшими старые ритуалы[29], и охраны, которая не спускала с них глаз. Вскоре начали циркулировать слухи о «контрреволюционном заговоре» во дворце, основанием для которых послужил простой факт: двор по-прежнему посылал офицеру охраны бутылку красного вина к обеду. Надо было иметь во дворце надежного посредника, умного и тактичного. Мой выбор пал на полковника Коровиченко, военного юриста, ветерана японской войны, известного своей отвагой и честностью. Он сполна оправдал доверие, сумев держать арестованных в строгой изоляции и внушить им уважение к новым властям.
В ходе дальнейших свиданий с Николаем II, сколь бы краткими они ни были, я старался постичь его характер, и, по-моему, в общем успешно. Он был крайне замкнут, чуждался, презирал людей. Не получив хорошего образования, более или менее разбирался в человеческой натуре. Никогда никого не любил, кроме, может быть, сына и дочерей. При столь ужасающем равнодушии к окружающему миру напоминал какой-то сверхъестественный автомат. Всматриваясь в черты его лица, я словно видел за улыбкой, в глубине очаровательных глаз ледяную застывшую маску отчужденности и совершенного одиночества. Пожалуй, он вполне мог быть мистиком, терпеливо и бесстрастно стремящимся к общению с небесами, устав от земного. Может быть, он ко всему потерял вкус, все для него утратило значение, потому что любое желание слишком легко исполнялось. Увидев, что скрывается под маской, я сразу понял, почему он с такой легкостью отказался от власти. Просто не хотел бороться, равнодушно выпустил из рук. Очень просто, как и все прочее. У него было более чем достаточно власти. И он просто сбросил ее, как сбрасывал прежде форменный мундир, переодевшись в платье попроще. Он испытывал новые ощущения, превратившись в обычного гражданина, не имеющего государственных обязанностей и лишенного признаков власти. Не видел ничего трагического в переходе к частной жизни. Старая фрейлина г-жа Нарышкина передала мне однажды его слова: «Как я счастлив, что больше не надо ус