Направлявшиеся на фронт специальные эмиссары Центрального комитета Союза офицеров старательно занимались вербовкой сторонников среди офицеров действующей армии. Кстати замечу, что руководителей заговора в Ставке сильно разгневало смещение генерала Алексеева и его замена генералом Брусиловым, поскольку Алексеев с самого начала был в курсе деятельности Новосильцева с его ближайшими сподвижниками, помогал им советами, своими связями в обеих столицах. Генерал Алексеев был первым кандидатом в диктаторы, отвергнутым, когда он уже начинал играть активную роль.
Следующим стал адмирал Колчак, выдвинувшийся на первое место после разрыва с Черноморским флотом. Но из этого замысла ничего не вышло, и, когда адмирал Колчак уехал с особой миссией в Соединенные Штаты, поиски генерала на белом коне продолжились.
До июльского большевистского мятежа внимание правительства сосредоточивалось на левых, на единственной стороне, откуда, казалось бы, можно ждать новых потрясений. По-моему, правые заговорщики мало надеялись на успех. Они, повторяю, еще не обрели «героя», пресловутого «генерала на белом коне», обязательного для любого pronunciamento[34] по законам классического искусства. И остальные были еще недостаточно сплоченными и организованными. А самое главное, не сложилась незаменимая для успеха их предприятия общая социальная и психологическая обстановка. Финансисты, штабные офицеры, те петроградские и московские политики, которых отодвинуло в сторону свержение монархии, просто «медленно накапливали силы» в предвидении «событий», в которые можно будет вмешаться «при необходимости», тогда как их фронтовой эмиссар Завойко, окопавшийся рядом с Корниловым, пока не проявлял никаких явных признаков деятельности.
Психологическая подготовка государственного переворота
Благоприятные для серьезного вооруженного заговора против правительства психологические условия возникли только после большевистского выступления и одновременного отступления наших войск на фронте в Галиции 19 июля. Известие об отступлении русских войск, страх, граничивший с паникой, деморализация бежавшей армии — все это губительно отразилось на всех военных, вселив в командиров, начиная с высших и заканчивая правительственными комиссарами и армейскими комитетами, общее чувство оскорбленного патриотизма.
Я уже имел случай указать на тот факт, что стратегический план кампании 1917 года ставил нашей главной задачей проведение боевых операций ради возвращения на русский фронт немецких дивизий. Сколь бы тягостное психологическое впечатление ни произвело отступление на русский народ, больно задев его патриотические чувства, это никак не могло отрицательно отразиться на неоспоримой критической стратегической важности возобновления боевых действий на русском фронте. Такие закаленные люди, как генерал Алексеев и генерал Деникин, вполне могли понять этот простой военный трюизм. Они ничуть не хуже Временного правительства знали, что ситуация в австро-германских окопах оставляет желать много лучшего. Они знали, что запланированный Людендорфом молниеносный бросок в направлении Киева и Одессы потерпел полный провал из-за дезорганизации австрийской армии. Подобные абстрактные соображения не всегда доступны огромным народным и солдатским массам, болезненно переживающим новую военную неудачу, горечь которой немало усиливала согласованная пропаганда Ленина и Людендорфа.
В полночь 20 июля я получил первую телеграмму с сообщением о прорыве нашего фронта в направлении Тарнополя. 21–22 июля в месте прорыва началось решительное наступление, в результате чего наши войска поспешно отступили, не оказывая ни малейшего сопротивления, отказываясь выполнять приказы. На Западном фронте начатая генералом Деникиным операция завершилась 23 июля безрезультатно; он фактически не имел возможности развить первый успех из-за деморализации некоторых воинских частей.
Осенью 1914 года армии Самсонова и Ренненкампфа в Восточной Пруссии были не просто разбиты, а почти полностью уничтожены вместе с боевой техникой. В 1915 году русские войска на западе Галиции были загнаны в Карпаты и оттеснены к Перемышлю, почти до российской границы. С такой же молниеносной быстротой мы в том самом году потеряли Варшаву и все польские крепости. Но в то время известия о страшных поражениях распространялись только в сухих лаконичных сообщениях Ставки великого князя Николая Николаевича, тогда как негодующее раздраженное командование хранило мрачное молчание или нехотя выражало официальный оптимизм. Страна под надзором военной цензуры питалась туманными слухами и, изнемогая от тяжких лишений, не могла прийти на помощь армии.
Теперь все было иначе. При первом нанесенном немцами ударе весь народ вскрикнул от боли. Больше того, сама армия первой заговорила о своих невзгодах, порой слишком громко и в преувеличенных выражениях. 22 июля, через три дня после прорыва у Тарнополя, когда генерал Брусилов был еще главнокомандующим, Временное правительство, Всероссийский комитет Советов и Исполком съезда одновременно получили телеграмму, подписанную Комитетом группы армий Юго-Восточного фронта, Комитетом и комиссаром 11-й армии, по которой был нанесен вражеский удар. Я ее процитирую как прекрасную иллюстрацию того, что пытаюсь описать:
«Начатое германской армией 19 июля наступление приобрело поистине катастрофический размах. Настроение частей, недавно вступивших в действие, благодаря героическим усилиям сознательного меньшинства, роковым образом переменилось. Боевой дух быстро гаснет. Большинство частей все быстрей распадается. Ни доводы, ни убеждения больше не действуют, вызывая только угрозы, порой даже стрельбу. Некоторые части оставили позиции, даже не дожидаясь приближения противника. Есть случаи, когда приказы о немедленном выступлении на помощь сдерживающим врага частям часами обсуждаются на митингах. Войска часто покидают позиции при первом огневом залпе противника. Бесчисленные колонны дезертиров, с оружием и без, растянулись на сотни верст, нисколько не думая о своевременном наказании. Порой таким образом дезертируют целые части. По единодушному мнению комиссаров, ситуация требует самых крайних мер и чрезвычайных усилий, ибо мы не должны останавливаться ни перед чем, чтобы не допустить гибели революции. Уже сегодня главнокомандующий Юго-Западным фронтом (генерал Корнилов, назначенный мною на этот пост) и командующий 11-й армией отдали с одобрения комиссаров и комитетов приказ открывать огонь по войскам, покидающим свои позиции. Пусть вся страна знает правду о сложившемся положении. Пусть, наконец, очнется, найдет в себе силы и решимость безжалостно сокрушить тех, кто своей слабостью предает и губит революцию».
Подписавшие эту знаменательную телеграмму армейские комитеты целиком состояли из членов социалистических партий, причем некоторые из них вернулись с сибирской каторги после объявленной Временным правительством амнистии.
Аналогичные телеграммы шли к нам в Петроград со всех фронтов. Страна сразу отреагировала на отчаянный призыв, стараясь мощным усилием остановить развал. Советы, городские советы, другие подобные организации заговорили новым языком, призывая русский народ спасти революцию и государство.
Категорически требовались активные действия для восстановления боеспособности уставшей и расшатавшейся армии, но целебные меры вызывали жестокую, порой опасную реакцию. Можно привести в пример факт, случившийся во французской армии за три месяца до нашего июльского наступления. Я имею в виду злополучное наступление генерала Нивеля, закончившееся катастрофическим поражением и возмущением в войсках. Вспомним, что это произошло в стране с прочной политической организацией, не потрясенной никакой революцией[35]. Г-н Пенлеве, военный министр во время неудачи Нивеля, сам рассказывал после войны о критической ночи, когда ему стало известно, что взбунтовавшийся французский корпус идет на Париж. Через три мучительных месяца после прорыва нашего фронта у Тарнополя австро-германскими войсками не только полностью распалась австрийская армия, но и в самой Германии возникли признаки слабости, проявившиеся в первых серьезных волнениях на кайзеровском флоте.
По всей справедливости надо иметь в виду, что в начале четвертого года войны те же самые признаки усталости армии проявились в России в гораздо более тяжелых обстоятельствах политического и экономического упадка, дополненного социальными и психологическими проблемами.
Чтобы покончить с ситуацией на нашем фронте после германского контрнаступления, замечу, что начавшееся 19 июля поспешное отступление русских войск длилось недолго. Неким чудесным образом русский народ ощутил новый прилив патриотизма, командиры проявляли незабываемую самоотверженность. 30 июля я получил телеграмму от комиссара с Северного фронта с известием, что после потери укрепленного района Юкскюль настроение в войсках улучшалось по мере приближения к родным границам. 9 августа командующий Юго-Западным фронтом в Галиции генерал Балуев уведомил нас в своем рапорте, что отступление наконец прекратилось, положение армии укрепилось. Новый главнокомандующий генерал Корнилов в первом сообщении Временному правительству 15 августа тоже проявил больше оптимизма, рассматривая общее положение на фронте, и объявил о своем намерении в ближайшем будущем предпринять наступление в Галиции.
Анализируя проявления глубоких, но слишком острых патриотических чувств в России в июле — августе 1917 года, я хочу дать читателю представление о психологической обстановке, в которой действовали сторонники вооруженного мятежа в ходе его подготовки.
В подготовительную работу входило: 1) намеренное преувеличение трудностей на фронте и действительно тяжелых страданий армии; 2) демагогическое требование от правительства явно неприменимых принудительных мер под предлогом восстановления дисциплины; 3) дискредитация всех демократических организаций в армии; 4) начало открытой кампании в прессе в пользу генерала Корнилова, единственного «спасителя России». Эта демагогическая кампания возбуждала в определенных кругах патриотическое негодование, далеко не ослабевавшее при ухудшении положения на фронте, а, напротив, усиливавшееся. В воцарившейся в стране атмосфере патриотического возбуждения заговорщики успешно играли на чувствительных струнах уязвленного патриотизма. К середине августа в обеих столицах насчитывалась масса конспиративных организаций всевозможного толка, военных и гражданских, полным ходом велись приготовления к государственному перевороту и утверждению военной диктатуры генерала Корнилова.