Министр иностранных дел Терещенко и я, председатель правительства и военный и морской министр в одном лице, невозмутимо выслушали этот крик уязвленной офицерской души. Когда генерал Деникин закончил свою филиппику при напряженном молчании присутствовавших, я встал и протянул ему руку со словами: «Благодарю вас, генерал, за искренние и смелые слова».
Фактически в обвинительной речи генерала Деникина излагалась военная программа, на которой основывалась пропаганда военных заговорщиков и которую я назвал «трубным гласом будущей военной реакции». Эта программа прозвучала еще раз, в еще более резкой форме, на Государственном совещании в Москве из уст генерала Каледина, атамана Донского казачьего войска. В обсуждении она уже не нуждалась, сводясь, по сути, к требованию восстановить нормальную воинскую дисциплину, единое командование, отменить институт комиссаров и армейских комитетов.
Именно к этому постоянно стремились все, и особенно Временное правительство. Предметом обсуждения была вовсе не цель, а наилучший способ ее достижения. Было невозможно мгновенно одним разом восстановить в армии дисциплину. Поэтому сам генерал Корнилов, высказывая замечания на военном совете, не настаивал на немедленном роспуске армейских комитетов и комиссаров. Напротив, он до последнего дня перед мятежом говорил о положительной роли последних и о необходимости их сохранить. Корнилов хотел только максимально точно определить их права и сферу деятельности, над чем непрерывно усердно работало Временное правительство с момента ухода Гучкова из Военного министерства.
Не имея возможности присутствовать на военном совете в Ставке 29 июля в связи с действиями на фронте, которым он командовал, генерал Корнилов изложил свои требования в телеграмме. В основном они совпадали с требованиями генерала Деникина, однако Корнилов указывал на необходимость расширить поле деятельности комиссаров на фронте и реорганизовать командование.
Вернувшись в Петроград, я предложил Временному правительству снять генерала Брусилова и заменить генералом Корниловым, а также назначить моим первым заместителем Савинкова, бывшего террориста, члена партии эсеров, фронтового комиссара армии Корнилова.
В ответ на новое назначение Корнилов направил Временному правительству очередной ультиматум, изумляющий высокомерностью тона и политическим невежеством.
Заявив сначала, что он, как «солдат», считает себя обязанным служить примером воинской дисциплины, генерал Корнилов выразил готовность подчиниться приказу о своем назначении главнокомандующим армией, и при этом немедленно подал пример нарушения всякой дисциплины. В телеграмме Временному правительству, переданной не шифром, а открытым текстом, которая была мгновенно опубликована во всех газетах, он извещал правительство, что принимает пост главнокомандующего на следующих условиях: он отвечает только перед собственной совестью и непосредственно перед народом; никто не вмешивается в его приказы и назначения; на тыл, где сосредоточены армейские резервы, распространяются введенные недавно на фронте меры, то есть восстановление смертной казни; правительство удовлетворит все его требования, изложенные в телеграмме военному совету 29 июля.
Доведя ультиматум Корнилова до сведения Временного правительства, я предложил немедленно отстранить генерала от всех обязанностей и отдать под суд.
Уже не помню, по каким соображениям обе стороны Временного правительства, и левая и правая, проявили к нему снисхождение. Савинков пытался меня убедить, что генерал попросту отослал телеграмму, составленную Завойко. Поэтому я снял предложение, и Корнилов остался на своем посту. Заговорщики истолковали снисходительность правительства как доказательство его «слабости», и их самоуверенность только окрепла.
К тому времени политический центр заговора и тем более окружение будущего диктатора были сформированы полностью. В Ставке полным ходом готовилась внезапная атака против Временного правительства. С появлением генерала Корнилова в Ставке велась двойная работа: административная машина действовала по-прежнему, тогда как отдельные составлявшие ее винтики и шестеренки энергично трудились над заговором. В ведомстве генерала текущие дела совмещались с планами заговорщиков, имевшими первоочередное значение по сравнению со всем прочим.
Двойная игра по отношению к Временному правительству, затеянная генералом Корниловым после его появления в Ставке, уже не вызывала сомнений. С того момента он полностью сосредоточил внимание на военных аспектах заговора и гарантирующих успех способах его осуществления. Все меры, принимавшиеся Ставкой по инициативе главнокомандующего, все рапорты и меморандумы, направлявшиеся оттуда Временному правительству в подтверждение его лихорадочной деятельности, наконец, «заигрывания» Корнилова с моим непосредственным заместителем Савинковым, вкупе служили, если можно воспользоваться чисто техническим выражением, «дымовой завесой», которая скрывала деятельность заговорщиков в Могилеве от «невнимательного» взгляда правительства в Петрограде.
Душевное состояние генерала Корнилова во время его пребывания в Ставке Верховного главнокомандующего лучше всего описал генерал Деникин, один из участников мятежа, в прятки, между прочим, никогда не игравший. Он прибыл в Могилев в первом квартале августа, получив назначение командующего Юго-Западным фронтом.
«По окончании совещания, — рассказывает генерал Деникин, — Корнилов предложил мне остаться и, когда все ушли, тихим голосом, почти шепотом, сказал следующее: „Надо немедленно действовать, или страна погибла. Н. едет встретиться со мною на фронте. Он полон намерения произвести государственный переворот, хочет видеть на престоле великого князя Дмитрия Павловича. Ведется кое-какая организационная работа, обсуждаются конкретные действия. Я сказал ему, что не пойду ни на какую авантюру с Романовыми. Правительство само знает, что оно ни на что не способно…Мне предложили войти в состав правительства… Нет, спасибо! Эти господа слишком связаны с Советами и уже ничего не решают. Я им говорю: предоставьте мне власть, тогда я поведу решительную борьбу. Нам нужно довести Россию до Учредительного собрания, а там пусть делают что хотят. Потом я отойду в сторону, ни во что больше вмешиваться не буду. Вот каково положение. Могу ли я рассчитывать на вашу поддержку?“ — „В полной мере!“ Мы сердечно обнялись и расстались».
Не служат ли подобные речи генерала Корнилова, процитированные Деникиным, достаточным свидетельством того, какая путаница политических идей и фантазий, внушенных окружавшими политиканами, царила у него в голове? Кстати сказать, ни одно слово генерала Корнилова в адрес правительства ни на каких реальных фактах не основывалось.
Незадолго до московского Государственного совещания Корнилов приехал в Петроград. В ходе одной беседы с глазу на глаз в моем кабинете я старался доказать, что между Временным правительством, с одной стороны, с ним и его окружением с другой не существует никаких разногласий по поводу его действий в армии. Я пытался объяснить, что любые поспешные насильственные меры произведут в армии раздражающее впечатление. Повторял то, что говорил ему в мае на фронте, а именно, если кто-нибудь вздумает установить свою личную диктатуру в России, он назавтра окажется в полном вакууме, вынужденный сражаться без железных дорог, без телеграфа, без армии. Наконец, я напомнил о страшной судьбе, ожидающей офицеров в случае неудачи государственного переворота.
«Ну и что? — ответил Корнилов, как бы вслух размышляя. — Многие погибнут, армию в конце концов возьмут в руки другие».
Сегодня эта фраза воспринимается как признание, но звучала она в тоне теоретических рассуждений. На протяжении всего того времени генерал Корнилов не до конца понимал смысл и последствия собственных планов. Другую фразу: «Что ж, может, надо испробовать даже диктатуру» — он произнес с таким сомнением, что она не внушила мне никаких подозрений по отношению лично к Корнилову.
Во время той нашей беседы эмиссары Корнилова уже активно вели конспиративную работу на фронте, отдавая устные приказания. Один из таких эмиссаров прибыл к генералу Деникину, который так описывает встречу в своих мемуарах:
«Офицер вручил мне собственноручное письмо Корнилова с предложением лично выслушать доклад офицера. Он доложил, что в конце августа по достоверным сведениям в Петрограде произойдет восстание большевиков[37]. К тому времени к столице подойдет 3-й кавалерийский корпус во главе с генералом Крымовым, который подавит восстание и заодно покончит с Советами… „Вас, — продолжал офицер, — Верховный главнокомандующий просит только командировать в Ставку несколько десятков надежных офицеров, официально для изучения бомбометания и минометного дела, а фактически они будут отправлены в Петроград в офицерский отряд“».
На определенном этапе своей подготовительной деятельности заговорщики собирались прибегнуть к террору, то есть убить меня. Сделать это было очень легко, поскольку моя личная безопасность обеспечивалась довольно примитивными мерами. Фактически не имелось никаких способов предотвратить убийство, так как террористы пользовались ко мне свободным доступом, многие даже принадлежали к моей охране и ближайшему окружению. Среди них был полковник Генерального штаба, в обязанности которого входило докладывать каждое утро о положении на фронте. Виделись мы обычно наедине, вместе склонялись над картой, обсуждая военную ситуацию. Узнав, что заговорщики приказали ему убить меня, я понадеялся на охрану и просто начал внимательно посматривать на него на утренних встречах, держась точно так же, как прежде. Всегда сдержанный, уравновешенный, спокойный, полковник начинал сильно нервничать. Продержав его в подобном состоянии несколько дней, я, наконец, с ним расстался, попросив никогда больше ко мне не являться. Он не стал требовать объяснений, просто ретировался, отдав, по обыкновению, честь.
Героем второго плана, избранным для расправы со мной, оказался молоденький морской кадет, которому предстояло убить меня в Зимнем дворце накануне или в самом начале Корниловского мятежа. Юноша без малейших сомнений, не опасаясь риска, взялся выполнить «патриотический долг». Но в последний момент не отправился в Зимний, а уехал к родителям. В сильном возбуждении со слезами открыл им историю сплетенного против меня заговора, признавшись, что его избрали орудием убийства. Знакомые с высшим начальством Министерства внутренних дел родители немедленно сообщили об этом.