Утром 11 сентября генерал Крымов отдал весьма воинственный приказ (№ 128) с «особыми указаниями» петроградским войскам. К вечеру того же дня у него уже не было армии, а 12 сентября он тайком от казаков 3-го корпуса, сильно против него настроенных, отправился в Петроград в посланном военным министром автомобиле в сопровождении полковника Самарина и генерала Дидериха, начальника штаба «специальной армии».
Все закончилось утром 13 сентября. За четыре дня мятеж главнокомандующего был подавлен без единого выстрела, без единой капли крови.
Кровь пролилась позже… много напрасной крови!
Самоубийство генерала Крымова
Около полудня 13 сентября в кабинет, где я четыре дня назад выслушивал ультиматум генерала Корнилова, вошли генерал Крымов, начальник его штаба генерал Дидерих и полковник Самарин. Кроме меня, в кабинете присутствовали товарищ военного министра генерал Якубович и генеральный прокурор флота Шабловский.
Начались объяснения.
— Генерал, в каком качестве вы находились в Луге? — спросил я, поставив таким образом первый вопрос, так как для меня, военного министра, генерал Крымов должен был командовать 11-й армией на Юго-Западном фронте.
— В качестве командующего специальной Петроградской армией.
— Какой?
— Той, которая должна была действовать в районе Петрограда.
Временное правительство ни о чем подобном не знало; официально на всем белом свете не было никакой «специальной Петроградской армии».
Я обратился к своему заместителю генералу Якубовичу:
— Вам об этом что-нибудь известно?
— Ничего. Министерство вообще не располагает никакими сведениями относительно такой армии…
Воцарилось молчание. Все стояли. Генерал Крымов держался напротив меня по другую сторону стола. Рядом с нами слева, у библиотечного шкафа, прокурор. Справа, почти посреди кабинета, высился дородный генерал Якубович, дальше, справа от Якубовича, маленький худенький генерал Дидерих, возле него Самарин.
Точно не знаю, долго ли длилось молчание, секунды или минуты… Казалось, очень долго. Генерал Крымов заговорил первым по собственному почину. И принялся излагать мне официальную версию переброски 3-го корпуса к Луге. Все это преподносилось в свете полнейшей лояльности Временному правительству: войска перебрасывались по вызову военного министра, в распоряжение Временного правительства, потом их продвижение было вдруг остановлено.
Мы слушали. Я смотрел на генерала. Он вскоре умолк. Снова установилось молчание.
— Впрочем, — продолжал генерал Крымов, резко переходя на решительный тон, — впрочем, вот мой приказ… — И протянул вчетверо сложенный листок бумаги.
Я начал читать. Это был приказ генерала Крымова № 128, датированный 10 сентября.
Вручив мне документ, генерал Крымов отказался тем самым от игры в прятки и честно, открыто признался в участии в заговоре.
Я сразу отдал листок в руки генеральному прокурору Шабловскому, которому было поручено юридическое расследование дела о мятеже генерала Корнилова. Крымов в своем приказе ссылался по указанию генерала Корнилова на несуществующее большевистское восстание в Петрограде. Но о последнем не сказал ни слова, беря на себя всю ответственность. Короче говоря, перед нами стоял человек, не способный на уловки, умолчание, двуличие, ложь. В последнюю зиму существования монархии генерал Крымов вместе с Гучковым и Терещенко готовил дворцовый переворот. Теперь пошел на вооруженный государственный переворот, убежденный, что это единственное решение, продиктованное интересами России.
Он так верил в справедливость своего дела, что немедленно начал меня уговаривать стать диктатором:
— Теперь я с вами. Буду Зимний дворец защищать…
Весь облик генерала свидетельствовал об абсолютной искренности. Было невозможно, недопустимо арестовать Крымова, дав понять, что его могут заподозрить в стремлении снять с себя тяжелую ответственность.
Генерал Крымов вышел из моего кабинета свободным. На следующий день в кабинете Военного министерства он пустил себе пулю в лоб… Пролилась первая кровь… И не последняя.
Развал армии продолжается
Новым потоком невинной крови ответил на самоубийство генерала Крымова Гельсингфорс, где снова повторились мартовские дни.
14 сентября на борту крейсера «Петропавловск» четверо офицеров пали жертвами матросского «неправедного суда»: по вынесенному экипажем приговору лейтенант Жизенко, мичманы Михайлов, Кандыба и Кондратьев были расстреляны за отказ подписать обязательство «полного подчинения Временному правительству», чего матросы самовольно потребовали от всех офицеров.
Началось!
Сначала флот, потом армия, наконец, вся страна целиком почти с невероятной быстротой покатились назад к временам анархии и беспорядков первых революционных дней.
Пробил час!.. Расстрел четырех офицеров прозвучал неким сигналом.
Матросские комитеты взяли офицеров под наблюдение, весьма похожее на содержание под арестом. Большевики внезапно добились на флоте реванша за провал июльского мятежа; их представители заняли руководящее положение в Центральном комитете Балтийского флота. Политические тенденции менялись даже на малых судах — легких крейсерах, торпедных катерах, субмаринах и пр., — экипажи которых, практически незатронутые большевистской пропагандой, во время революции отличались высоким моральным духом.
События на «Петропавловске» совпали с ужасными беспорядками в Выборге. Сначала там солдаты арестовали трех генералов и полковника, заподозренных в готовности помочь Корнилову: взяли под стражу, подвергли всяческим унижениям и бросили в воду. Затем во всех подразделениях началась охота, издевательства, уничтожение офицеров. Выборг не стал исключением. На всем протяжении фронта солдаты самовольно арестовывали офицеров, сами оглашали обвинительные заключения, срывали с них погоны, выбирали новых командиров, устраивали военно-революционные трибуналы.
В оперативном приказе Ставки, датированном 14 сентября, то есть следующим днем после прибытия в Петроград Крымова, генерал Алексеев, новый начальник штаба главнокомандующего и один из главных инициаторов заговора, действовавший за кулисами, нарисовал угрожающую картину возвращения армии к мартовской анархии.
Короче говоря, полгода борьбы за восстановление боеспособности армии пошли прахом. Все офицеры превратились в «корниловцев», то есть в реакционеров. Дисциплины не существовало. Во всех частях множились, как грибы, большевистские группы, узурпируя руководство комитетами.
Над генералом Корниловым в Могилеве нависла угроза жестокой расправы. Из разных мест к Ставке двигались самостоятельно сформированные, никому не подчинявшиеся вооруженные отряды… Еще 10 сентября, в самый долгий и тревожный день для генерала Корнилова, я предложил генералу Алексееву незамедлительно взять на себя обязанности главнокомандующего, однако он, связанный с заговором, совершенно естественно пожелал оставить за собой свободу действий. Поэтому попросил меня несколько дней потерпеть, позволить ему «изучить ситуацию в армии». Только события слишком быстро развивались. Менее чем через сутки нам пришлось думать не только об армии, но и о неотложной задаче положить конец пребыванию генерала Корнилова в Ставке, всеми силами избегая кровопролития. Я знал, что один генерал Алексеев, благодаря своим связям с заговорщиками, может успешно справиться с делом, передав без фатальных осложнений полномочия главнокомандующего из рук генерала Корнилова в другие.
Вспоминаю 12 сентября: утром мы с Вырубовым отправились домой к одному генералу, участнику заговора, у которого остановился Алексеев. Кажется, в тот момент генерал сильно разволновался. Всегда сдержанный, даже замкнутый, потерял самообладание и попросту накричал на меня, выплескивая без стеснения все свое раздражение, накопившееся за полгода, все огорчение из-за провала заговора в Ставке. Но он любой ценой был мне нужен. Поэтому мы с Вырубовым не прерывали его. И действительно, после облегчившей душу вспышки гнева настроение генерала изменилось.
Когда он выговорился, я спросил:
— Что ж, генерал… Теперь вы решились?
Алексеев согласился занять только пост начальника штаба Верховного главнокомандующего, требуя, чтобы Корнилова заменил лично я. Так и случилось.
15 сентября в руках главного инициатора заговора оказался главный исполнитель, то есть генерал Корнилов с ближайшими соратниками. Единственный абсолютно достойный доверия человек, находившийся рядом с генералом Алексеевым, позже рассказывал мне, в каком настроении новый начальник штаба вошел в кабинет генерала Корнилова. Алексеев не знал, как поведет себя бывший главнокомандующий, который, покидая кабинет, вполне мог в свою очередь приказать арестовать генерала Алексеева. Но ничего подобного не произошло. Корнилов спокойно протянул Алексееву руку и добровольно отдался под стражу вместе со своими ближайшими союзниками по заговору.
Мирный арест позволил сохранить в целости сложный механизм Ставки Верховного главнокомандующего, который представлял собой не только мозг, но и сердце армии.
Теперь можно было бегло пересчитать свежие кровоточащие раны, нанесенные армии. Но после Корнилова восстановление в ней даже относительного порядка стало попросту невыполнимой проблемой.
С наступлением осени, завершавшей период активных боевых действий, мы взялись за ее решение. Генерал Алексеев недолго пробыл в Ставке. После его отъезда (25 сентября) на пост начальника штаба главнокомандующего был назначен генерал Духонин, а на пост главного квартирмейстера бывший начальник штаба генерала Крымова генерал Дидерих. Они немедленно принялись разрабатывать план радикальной реорганизации армии, предусматривающий очень серьезное сокращение ее состава.
Глава 18Альбер Тома и Морис Палеолог
Ночь подходила к концу, прекрасная весенняя ночь, еще не «белая», но уже очень короткая. Было почти светло. Мы возвращались с Альбером Тома в случайно нанятом убогом экипаже, побывав в гостях у общих друзей, живших рядом с Таврическим дворцом. Альбер Тома приехал туда с какого-то собрания, я — с вечернего заседания Временного правительства. Ожидавшие нас друзья, русс