Ночные часы тянулись мучительно медленно. Ожидавшееся со всех сторон подкрепление не подходило. Бесконечные телефонные переговоры с казачьими частями ни к чему не приводили. Под разными предлогами казаки отказывались выходить из казарм, постоянно заверяя, что все образуется через пятнадцать — двадцать минут, уже начинают «седлать коней».
Со своей стороны, и партийные добровольческие отряды не проявляли особой активности. Это довольно странное обстоятельство объяснялось тем, что партийные комитеты, ввязавшиеся в бесконечные переговоры со Смольным и больше полагавшиеся на силу «резолюций», чем оружия, не отдали вовремя необходимых приказов.
Ночь между тем подходила к концу. Чем ближе становился день, тем больше усиливалась напряженность обстановки в штабе. Один явившийся по моей просьбе честный преданный офицер, посмотрев на происходящее и внимательно проследив за суетившимся Полковниковым, сказал, что не может назвать увиденное иначе как предательством. Собравшаяся в штабе толпа офицеров весьма презрительно и высокомерно относилась к правительству, особенно лично ко мне. Позже стало известно, что они по инициативе Полковникова собирались арестовать меня. Сначала как-то сдерживались, просто перешептывались между собой, а к утру уже не боялись говорить в полный голос, нисколько не стесняясь присутствия «посторонних». Их обуяла безрассудная мысль, что без Керенского будет гораздо легче одолеть большевиков и сформировать наконец «сильное правительство». Несомненно, в течение ночи Полковников и некоторые другие офицеры штаба Петроградского военного округа поддерживали постоянные контакты с консервативными антиправительственными организациями, включая Совет казачьих войск, Союз георгиевских кавалеров, петроградское отделение Союза офицеров, прочие аналогичные военные и общественные группировки.
Естественно, накаленная давящая атмосфера не могла не подействовать на душевное состояние защитников правительства, поддерживавших связь со штабом. Уже накануне вечером охранявшие дворец юнкера держались не так храбро, хотя до той поры были полны уверенности. В отряде броневиков начались вспышки паники. С каждой минутой тщетного ожидания подкрепления боевой дух слабел.
В семь часов утра, переговорив по прямому проводу со ставкой командующего Северным фронтом, которого я попросил прислать в Петроград надежное подкрепление, поскольку казаки до сих пор «седлали коней», мы с Коноваловым, измученные ночными переживаниями, вернулись в Зимний дворец, чтобы чуть-чуть отдохнуть. Помню, по дороге к нам не раз подбегали взволнованные курсанты, которых я старался подбодрить, разъясняя, какие последствия для страны будет иметь успех большевиков.
Вернувшись к себе, я хотел собрать всю свою корреспонденцию и документы, переправив в более надежное место, но передумал из опасения произвести удручающее впечатление на людей, находившихся во дворце. В результате часть моих бумаг, включая очень интересные документы, попала в руки большевиков, а другая исчезла.
После ухода Коновалова я отдал несколько срочных распоряжений, предвидя возможное развитие событий, и остался один в своем рабочем кабинете. Не раздеваясь, рухнул на диван. Заснуть не мог, лежал с закрытыми глазами в полуобморочном состоянии. Не прошло и часа, как меня поднял министерский курьер с важной новостью: заняв центральную телефонную станцию, большевики перерезали все провода, связывавшие дворец с городом. Мост у дворца под моими окнами занимали пикеты матросов-большевиков, Дворцовая площадь пустовала. Никаких вестей от казаков.
Через десять минут мы с Коноваловым и всеми моими адъютантами снова побежали в штаб. За два часа нашего отсутствия ничего не изменилось. Нет, была, впрочем, новость: исчезли несколько экипажей броневиков. От брошенных машин теперь было не больше пользы, чем от поливальных. Подходы к Зимнему дворцу и зданию штаба, которые отделялись друг от друга только Дворцовой площадью, остались без охраны. Никаких известий о подходе подкрепления с Северного фронта, которое уже должно было быть в Гатчине. Близилась паника. Битком набитое людьми прошлым вечером и ночью здание штаба опустело в мгновение ока.
Только я вошел, явилась делегация молодых офицеров, охранявших Зимний дворец. Оказалось, что большевики предъявили форменный ультиматум с приказом сдать дворец под угрозой безжалостной кары. Делегаты пришли просить указаний, уверяя, что большинство их товарищей готовы до конца исполнить свой долг, если есть хоть какая-то надежда на подкрепление. В сложившихся обстоятельствах было ясно, что только прибытие подкрепления с фронта может спасти положение.
Как же это подкрепление получить? Единственным способом: не терять больше времени, ехать навстречу задержавшимся где-то у Гатчины эшелонам, сразу направить их на Петроград, несмотря ни на какие препятствия. Переговорив с Коноваловым и появившимся между тем Кишкиным[46], посоветовавшись с несколькими штабными офицерами, на которых я мог положиться, я решил прорваться через большевистские линии заграждения и лично встретить подходившие, как мы рассчитывали, к Петрограду войска.
Однако для этого требовалось сначала на глазах у всех проехать через весь город, не привлекая внимания большевистских отрядов и патрулей Красной гвардии, расхаживавших по улицам столицы. Дело чрезвычайно опасное. После недолгого размышления было решено рискнуть и действовать открыто, чтобы не возбуждать подозрений.
Я попросил подать мой открытый прогулочный автомобиль. Шофер-солдат, с которым мы объехали весь фронт, был человеком храбрым и абсолютно надежным. Один из моих адъютантов объяснил ему стоявшую перед нами задачу. Он согласился, ни секунды не колеблясь. К несчастью, на долгий путь не хватало горючего, не было запасных шин. Тем не менее, лучше рискнуть остаться без горючего или с проколотой шиной, чем привлечь к себе внимание долгими сборами. Я взял с собой помощника командующего войсками Петроградского округа полковника Кузмина и еще одного штабного офицера.
Не знаю, каким образом известие о намеченном отъезде дошло до послов союзников. Только мы собрались тронуться, прибыли несколько представителей английского посольства и, насколько помню, американцев, предложив мне от имени союзнических посланников автомобиль сопровождения под флагом Соединенных Штатов. Хотя было ясно, что в случае неудачи американский флаг не спасет ни моих спутников, ни меня и что лучше не привлекать внимания к нашему проезду по городу, я не счел себя вправе отказываться от предложения, которое свидетельствовало о внимании союзников к Временному правительству и их солидарности с нами.
В последний раз протянув руку Кишкину, ответственному за организацию обороны столицы в мое отсутствие, я вместе с сопровождающими спустился во двор. Мы уселись в авто. Один из моих офицеров, которому не хватило места, устроился в стоявшей поодаль американской машине, и мы выехали в город. Автомобиль под флагом Соединенных Штатов держался от нашего на почтительном расстоянии. По пути старательно соблюдался привычный распорядок моих ежедневных поездок по городу. Я занимал обычное место справа на заднем сиденье, одетый в обычную полувоенную форму, хорошо известную солдатам и столичным жителям. Ехали с разрешенной на улицах скоростью. Выезжая у телефонной станции на Морскую, миновали первый большевистский пикет, чуть дальше у гостиницы «Астория» и Мариинского дворца столкнулись с новыми патрульными отрядами большевиков. Стоит ли говорить, что встречные — прохожие, солдаты — мигом узнавали меня. Солдаты отдавали честь, как положено, я отвечал, как обычно. При этом каждый, по всей вероятности, сам никак не мог понять, почему не только пропустил «контрреволюционера», «врага народа», но еще и честь ему отдал. Благополучно проехав через центр, приближаясь к рабочим окраинам у Московской заставы, прибавили ходу и, наконец, помчались с головокружительной скоростью. Помню, на выезде из города к нам направился красногвардейский патруль, но не успел нас остановить и даже хорошо рассмотреть.
Приехав в Гатчину, остановились у дворцовых дверей в помещения коменданта. К величайшему нашему ошеломлению, в Гатчину никакие эшелоны с фронта не прибывали, и мы, промерзшие на быстром ходу до костей, решили при необходимости ехать до Луги и даже до Пскова. Однако нечего было даже думать о столь долгой поездке по разбитой дороге под осенним дождем без запасных колес и достаточного запаса горючего. Решили на полчаса остановиться у коменданта, выпить чаю, согреться, пока машины отведут в местный военный гараж, снабдив всем необходимым. Но, войдя в кабинет коменданта, я поразился его непонятному поведению. Он старался говорить как можно громче, постоянно держался поближе к открытым дверям в соседний кабинет, где находились солдаты, которые не спускали с нас глаз. Должно быть, повинуясь какому-то внутреннему голосу, я задержал свой автомобиль, предложил спутникам ехать дальше, не дожидаясь чаю и отправив в гараж лишь машину под американским флагом с сидевшим в ней офицером.
Мы уехали в самое время. Через пять минут после нашего отъезда в дворцовый двор въехала машина под красным флагом с членами Военно-революционного комитета, приехавшими арестовать меня. Позже стало известно, что предатели из Петроградского штаба предупредили Смольный о моем отъезде в Гатчину; были отданы приказы о моем аресте. Наша машина успела выехать из города, а другая столкнулась с серьезными трудностями. Она помчались по улицам Гатчины только через час с лишним. Прорвавшись под пулями через две заставы, третью преодолела не столь удачно. Один выстрел пробил шину, другой ранил в руку шофера. Моему офицеру пришлось выскочить и укрыться в ближайшем лесу. Все эти подробности мы узнали на следующий день на гатчинском фронте.
Мы же, покидая Гатчину, только считали минуты, опасаясь при каждом толчке за судьбу своих шин. Нет смысла описывать суматошные поиски пропавших эшелонов, обнаруженных только в Пскове.