Несмотря на малые силы, решили продолжить движение на Петроград, не дожидаясь подкрепления, в уверенности, что первые эшелоны прибудут в Гатчину не позже десяти часов вечера. Кроме того, надо было воспользоваться деморализующим воздействием на большевиков нашего своевременного возвращения на фронт и взятия Гатчины. Не будем забывать, что никто не знал точного количества оружия и пушек, имевшихся в нашем распоряжении.
В Петрограде друзья и враги думали, будто наши силы исчисляются тысячами человек! Вдобавок политику «поспешного нажима» диктовала обстановка в стране и особенно на фронте. Самым главным для большевиков был мир, немедленный мир! Ночью 8 ноября по центральному петроградскому телеграфу и мощной царскосельской радиотелеграфной станции они обратились к фронту с призывом о мире, побуждая солдат к самовольному бегству домой, к братанию с противником. Следовало полностью перекрыть всякую связь большевиков с фронтом, пресечь телеграфный и телефонный поток подрывной пропаганды. Мы понимали, что через восемь — десять дней будет поздно, страна переполнится бежавшими с фронта солдатами. Иного выхода не было. Требовались активные рискованные действия.
Кстати замечу, что выдумка о разбежавшемся при общем равнодушии Временном правительстве далеко не подтверждается фактами. Одновременно с нашим маршем на Петроград в стране и на фронте разгоралась гражданская война. Героическое выступление юнкеров петроградских военных училищ 11 ноября, уличные бои в Москве, Саратове, Харькове и других городах, стычки на фронте войск, верных правительству, с большевистскими отрядами убедительно доказывают, что наша последняя попытка была не единственной.
Взяв Гатчину, чтобы разместить и подсчитать свои силы в ожидании подкрепления, пока решили 10 ноября на рассвете выступить на Царское Село, рассчитывая попасть туда к полудню.
Генерал Краснов был полон решимости и уверенности, считая, что для взятия Царского и начала непосредственной боевой операции в Петрограде не нужно никакого подкрепления. Казаки в тот день, 9 ноября, вели себя вполне удовлетворительно. На заре 10 ноября они выступили из Гатчины и двинулись по дороге на Царское Село. В тот же момент пришло первое подкрепление: прекрасный бронепоезд, великолепно вооруженный пушками и легкими скорострельными пулеметами.
Между тем начинала тревожить задержка с прибытием эшелонов с фронта, в высшей степени странная и загадочная. Причины выяснились позже. Произошло это, с одной стороны, из-за саботажа разных военачальников, например уже упомянутого генерала Черемисова, с другой — из-за действий некоторых железнодорожников и телеграфистов, которым было приказано задерживать движение военных составов по направлению к Гатчине.
Часа через три после отправки наших частей из Гатчины я поехал следом в автомобиле и, к огромному своему удивлению, обнаружил казаков там, где совсем не ожидал их увидеть. Они двигались с такой скоростью, что явно к полудню никак не могли бы добраться до Царского.
Верный своему правилу не вмешиваться в проведение боевых операций, я остановился на полпути между Гатчиной и Царским в метеорологической обсерватории, из купола которой можно было легко наблюдать за местом боевых действий в бинокль. Там я узнал, что большевики наверняка организовали оборону Царского, и Краснов готовит обстрел перед атакой на город.
Действительно, вскоре послышалась канонада, но длилась недолго. Время бежало, ничто не нарушало тишины. Никаких известий от генерала Краснова. Не в силах больше ждать, я отправился к месту сосредоточения правительственных войск.
Из доклада Краснова следовало, что задержка связана с образцовой организацией обороны Царского Села, чего он не ожидал. Для ее прорыва наших сил недостаточно.
В ходе беседы я заметил перемену в поведении генерала Краснова. В заключение он с очевидным смущением попросил меня не оставаться на поле боя, невнятно объяснив, будто мое присутствие мешает боевым действиям и офицерам. Я сильно удивился, ничего не понимая до того момента, пока не увидел в окружении генерала некоторых хорошо известных мне личностей: членов Совета казачьих войск. Оказалось, Совет направил специальную делегацию к генералу Краснову. Теперь мне сразу стало ясно, почему изменилось его отношение ко мне. Я не забыл поведения казачьих полков в Петрограде ночью 6 ноября, их подозрительного нейтралитета по инициативе того же самого казачьего Совета. Появление этих интриганов и политиканов в моих частях уже принесло плоды и в дальнейшем не предвещало ничего хорошего. Мои подозрения только усилились по возвращении в обсерваторию, где меня встретил Савинков.
Савинков в моих войсках в качестве делегата казачьего Совета! Еще одна загадка, о которой я должен сказать пару слов. Как он мог поверить Совету, до конца хранившему верность Корнилову? Я назначил Савинкова по его собственному настоянию генерал-губернатором Петрограда во время организации обороны столицы против Корнилова, которого он сам открыто объявил предателем. И вот он является в роли делегата казачьего Совета, глубоко враждебного по отношению к Временному правительству и ко мне в частности.
Увидев этого диковинного казака в своем маленьком кабинете в обсерватории, я мгновенно понял, что ситуация в моих войсках полностью изменилась и прибытие «делегации» будет иметь серьезные последствия для моего дела.
День шел к концу, солнце садилось. Я снова поехал в Гатчину по нескольким срочным делам, но не услышал ничего нового о «решительном наступлении» на Царское Село. Вернулся в расположение войск, решив на сей раз прямо вмешаться в боевые действия. У меня уже не было ни малейших сомнений, что паралич внезапно остановившихся войск имеет чисто политический, а не военный и не технический характер.
Я нашел генерала Краснова с войсками на самой окраине города, не обнаружив никаких признаков подготовки к действиям. Напротив, между «осажденными» и «осаждавшими» тянулись бесконечные переговоры о «добровольной» капитуляции, разоружении и т. п. Увидев все это, я отдал Краснову письменный приказ немедленно приступить к решительным действиям против Царского Села с применением артиллерии.
Генерал ответил, что у него мало сил, а при такой нерешительности и беспокойстве казаков следует воздержаться от всяких решительных действий. Было ясно, что он сам не расположен действовать. Я до сих пор убежден, что если бы не интриги в войсках и нежелание командования, мы бы заняли Царское Село еще утром, раньше на двенадцать часов, иными словами, до подавления восстания юнкеров в Петрограде.
Лишь позже стало понятно, что умышленная задержка перед Царским Селом нанесла нашему делу последний удар.
Постоянно оттягивая открытие орудийного огня, генерал Краснов доложил поздно вечером, что намерен немного отвести войска и атаковать Царское лишь завтра утром. Это было уже слишком, я не мог согласиться ни в коем случае.
Во-первых, я не видел никаких препятствий к немедленному взятию Царского Села, во-вторых, считал крайне опасным проявление слабости и нерешительности в наших боевых действиях. В тот самый момент из Петрограда прибыл правительственный комиссар при Ставке Верховного главнокомандующего генерал Станкевич, сообщения которого укрепили мою решимость не уступать Краснову.
Рассказав о ситуации в столице и готовых нас поддерживать силах, Станкевич настаивал на быстром броске к Петрограду. В конце концов решено было немедленно занять Царское. Как и следовало ожидать, к полуночи войска вошли в город без всякого труда. С таким же успехом это можно было сделать двенадцать часов назад.
На ночь я вернулся в Гатчину в крайнем расстройстве и сильной тревоге. Дневные события показали, что командование нашими войсками ввязалось в интригу, и многие уже не думают о благе страны. Из такой ситуации виделся лишь один выход: как можно скорее приказать другим войскам окружить и разоружить казачий полк. Эти войска я надеялся найти в Гатчине и отправить в Царское Село. Но нашел в Гатчине одни телеграммы. Тем временем наши дела принимали дурной оборот, особенно под напором большевистских сил на правом фланге (в направлении на Ораниенбаум и Красное Село). Силы эти в основном составляли отряды матросов.
Неопределенность ситуации, отсутствие точных сведений, масса противоречивых слухов создали в городе обстановку крайнего нервного напряжения, особенно с наступлением ночи. В любой момент можно было ждать паники.
Той же самой ночью 11 ноября и следующим утром в Петрограде произошло трагическое и кровавое недоразумение. В тот момент в городе еще многие регулярные и специализированные войска готовы были по первому сигналу выступить против большевиков. Добавим готовых на все юнкеров военных училищ, и получится, что под Пулковом у нас еще имелись значительные силы, способные нанести решительный удар с тыла по большевикам. Мобилизовались, наконец, партийные вооруженные отряды, особенно эсеровские. К несчастью, из-за общей неразберихи и злосчастной деятельности провокаторов и предателей все эти петроградские антибольшевистские силы начали действовать слишком рано, прежде чем мы сумели их поддержать, во всяком случае, прежде чем мы получили возможность воспользоваться восстанием в Петрограде для атаки на большевиков в Пулкове.
Само собой разумеется, если бы нам вовремя сообщили о событиях в столице, я немедленно пришел бы на помощь. Весь ужас ситуации заключается именно в том, что не только выступление наших сил в Петрограде, спровоцированное провокаторами, оказалось преждевременным, но и мы сами в тот день даже не были в курсе происходящих событий. Только к четырем часам дня 11 ноября, когда все было кончено, мне позвонили из Инженерного училища в Михайловском дворце, сообщив о поражении наших сил в Петрограде и прося помощи.
Но что я мог теперь сделать? Как Петроград рискнул на восстание, не связавшись с армией? Я впадал то в гнев, то в отчаяние.
Приезжавшие ночью из Петрограда в Гатчину политические единомышленники дали ключ к разгадке. Оказалось, что по плану наших сторонников петроградские силы должны были приступить к действиям в момент, согласованный с боевыми действиями нашего отряда на подходе к столице. На собрании наших лидеров в Петрограде вечером 10 ноября не принималось никакого решения о немедленном выступлении. Это решилось в последний момент, когда собрание закончилось и большинство присутствовавших уже разошлись. В тот момент в зал совещания ворвалась группа военных в состоянии крайнего возбуждения с неправдоподобной новостью, будто большевики, узнав о намеченных действиях, собираются завтра разоружить военные училища, и поэтому надо идти на любой риск и немедленно выступать. И действительно, утром 11 ноября послышалась стрельба, которая сразу ошеломила практически всех штатских и военных руководителей антибольшевистского движения в Петрограде. Провокаторы достигли цели. Наши войска уже не могли рассчитывать ни на какую поддержку в столице, а противостоявшие нам большевики заметно приободрились.